За завтраком лезут в голову самые поганые мысли. Долг яростно барабанит в дверь, услужливо запертую благодатной российской ленью. Размешивая в кофейной чашке сахар, Красовский берет со стола мятую визитную карточку и читает: «Присяжный поверенный г. Красовский А. Г., Литейный, 16, прием от 3 до 4». Карточка летит на пол. К чертовой матери! Со стен насмешливо и нагло глядят символы сладкого прошлого: фотографии действительных членов одесского велоклуба, групповой портрет друзей атлетического общества «Геркулес» и снимки одесских футболистов. Вон там пятый во втором ряду, молодой, счастливый, известный всей Одессе футбольный бек Сашенька Красовский скалит зубы в ослепительной улыбке, снисходительно взирая на нынешнего петербургского присяжного поверенного: отгулял, мол, свое.

Нет, в университете все виделось совершенно в другом свете!

Во-первых, столица. Прибывший на каникулы студент юридического факультета Петербургского университета становился дома идолом, к стопам которого повергался стар и мал. «Саша очень занят,– уверяла гостей тетя Лена.– Я думаю, он сделает блестящую карьеру!» «Красовский сдает экзамены,– шептались пламенные любители футбола в пивной Брунса,– в июле приедет в Одессу. Вот наши и покажут „быкам“ в следующем матче!» «О, мистер Красовски!– широко улыбался очередной „бык“ – английский моряк с зашедшего в порт парохода.– Рад вас видеть! Встретимся в воскресенье на поле?» «Саша, я вас просто не узнала! Вы так изменились,– щебетала сахарная Ирочка Балабухина, встряхивая душистыми каштановыми кудрями,– настоящий столичный адвокат! Не забыли нас, грешных?»

Во-вторых, будущее виделось полированной шахматной доской, по которой бодро маршировала белая королевская рать успеха и всероссийской славы. Строчки знаменитого Семена Трецека в «Одесском листке» о том, что «первому футбольному беку широко известной в нашем городе команды Большого Фонтана, потрясшей одесситов своей игрой в матче с командой английского торгового парохода „Бирмингем“, Александру Красовскому был торжественно вручен диплом с отличием об окончании курса столичного университета», становились трубным гласом, возвещавшим наступление великого дня. И ДЕНЬ пришел. Заказать табличку, визитные карточки и бланки было просто и приятно. Первые посетители молодого присяжного встречались им с таким энтузиазмом, что даже не сожалели о потраченных деньгах. Столицу беспрерывно терзали болезненные припадки судебной истерии. Однако на долю молодых адвокатов доставались мелкие судороги вроде взыскания у мирового по просроченному исполнительному листу 25 рублей с мещанки Колбасовой или защиты в суде плотника Чугунова, затеявшего скандал в трактире. Страстный голос, одиноко взывавший из глубин темного самодержавия к общественности, обличавший несправедливость, бесправие и беззаконие, выходил из моды. Слишком много развелось голосистых. О политических защитах и говорить не приходилось. За стрельбой по губернаторам, бомбометанием и террором зорко следили светила адвокатуры. Маститая личность типа Маклакова или князя Урусова, утомленная гонорарами и собственной славой, трагическим бархатным баритоном повествовала суду о том, какое безобразие представляет собой Россия и как в ней тяжело жить простому человеку, часто прерывая свой рассказ из-за всхлипывания господ присяжных. А вот ему, Саше Красовскому, с трудом втискивавшему атлетические плечи в безукоризненную визитку, на слезы катастрофически не везло. Никто, хоть убей, за все дни начавшейся самостоятельной практики не желал рыдать из-за взыскания по просроченному векселю или из-за кражи медного самовара у караульного сторожа. Так прошел год. За ним другой. Затем третий. Цивилистика приносила достаточно денег, и все же к концу третьего года Красовский возненавидел ее лютою ненавистью. Тихого крючкотвора, шелестящего страницами Гражданского уложения, из него бог не создал. Все познания ревностно изучавшейся криминалистики пропадали за ненадобностью. Гимнастические гири, футбольный мяч и велосипед со спущенными шинами пылились в чулане. Петербург не позволял себе подобных причуд, а Одесса осталась где-то по правому борту. Прямо по курсу маячил ресторан «Вена», мигал разноцветными огнями русский «Фоли-Бержер» да сияла стерильной белизной мраморная лестница окружного суда.

Степан принес утренние газеты и почту. Поворошив бумажную стопку, Красовский брезгливо перебрал пакеты с казенными печатями. Долг властно заявил о своем присутствии, но Красовский плюнул ему в морду и потянулся за «Новым временем». Из газеты выпал узкий белый конверт. Адрес был начертан твердым кособоким почерком. Красовский достал письмо, прочел и присвистнул. Ну и ну! Откуда-то, наверняка прямо с Луны, в Петербург свалился Ленька-Мореход, или, в переводе с одесского-гимназического на русский-казенный, Леонид Дезирелли. С ним Красовский бок о бок проучился семь незабываемых лет во 2-й Одесской гимназии.