Лунный свет струился сквозь стеклянные двери, ведущие на балкон. Вечер покрыл стены спальни глазурью цвета индиго, напоминающим чернила из ее перьев, а эти гребаные простыни все еще хранили ее свежий и терпкий запах.

Мои челюсти сжались; я почти забыл, зачем вообще сюда пришел.

Сунув руку в карман камзола, я извлек оттуда нечто драгоценное. Давным-давно я уже проделывал подобное, только тогда это была лента на ее подушке — полоска ткани, призванная сделать ее мишенью из жестоких побуждений. Но сегодня ночью я предложу кое-что иное.

Сумерки бросили тень на розу, превратив ее декадентский красный в порочный алый цвет. Лепестки сморщились, еще не созрев для того, чтобы раскрыться, а вдоль стебля, словно иглы, проросли аккуратным рядом шипы.

Когда Весна прибыла на Праздник Жнеца, король с королевой привезли дары в знак доброй воли, несмотря на недавние события, связанные с Осенью. Если мой родной Сезон и умел чем-то хвастаться, так это своими природными богатствами, и, в частности, этим самым цветком.

Мои черные ногти мелькнули в темноте, когда я покрутил розу в пальцах. Какая нежность, и какая острота. Тот факт, что и то и другое сосуществовало в одном цветке, было напрочь удивительным открытием — именно такие комбинации я ценил больше всего. Этот бутон при необходимости мог стать надежным оружием.

Или же средством соблазнения, как кое-кто, кого я очень хорошо знал.

Сладкая колючка

Мои губы дрогнули, а свободная рука сжалась в кулак, отчего браслет из красной ленты на запястье натянулся, выдерживая давление. И в самом деле, чтобы разорвать эту нить, потребовалось бы нечто большее, чем простое натяжение.

Возвращаясь к розе: в Весне росли самые сильнодействующие цветы, которых не было ни в одном другом Сезоне, и они обладали собственной двуличной магией, варьирующейся от греховной до злой.

Некоторые сорта роз одурманивали людей до состояния сексуальной ненасытности, что могло быть как пикантной фантазией, так и смертельной опасностью, в зависимости от самообладания человека. В то время как другие обладали защитными свойствами, например, исцеляли разбитые сердца, или же давали еще более мощный эффект.

Принцесса не одобрила бы большинство весенних цветов, пропитанных греховной магией, но к этой прекрасной драгоценности она отнеслась бы иначе, будь она сейчас здесь.

Я положил розу на ее подушку, стараясь, чтобы шипы не прокололи ткань. Как ленты, маски и короны, этот цветок был оружием, ведь каждая из этих реликвий скрывала свою истинную природу, и с каждой из них приходилось считаться.

За балконными дверями над кленовым пастбищем рокотали тучи и ворчал гром. Молния рассекла небо тонким белым ножом, прорезав небосвод, пока над пшеничными полями висел туман, но земля оставалась сухой, как шелуха. Дождя не будет — по крайней мере, не этой ночью.

И хорошо, иначе это прервало бы все веселье.

С медленной решимостью я поднялся, вытянул руку и провел тыльной стороной пальца по стеблю розы, а затем зашипел, когда один из шипов вонзился мне в плоть.

Кровь пошла легко, выступив на поверхности кожи рубиновой каплей. Зачастую жители этого добродетельного королевства забывали о том, насколько изысканной может быть боль — все, кроме одной королевской особы, познавшей ее экстаз.

И все же, если не быть осторожным, эта жидкость капнет прямо на мою шелковую рубашку. Поднеся палец к губам, я слизнул кровь с раны. Пикантная соль растворилась на небе, и я закрыл глаза, представляя, как размазываю эту крошечную бусинку по ее нижней губе, а затем слизываю ее дочиста.

Как бы я насладился этой привилегией.

Снаружи вновь раздался грохот грома, и, словно удачно подобранная реплика, он стер эту фантазию, унеся с собой редкое мгновение блаженства.

На смену ей по моим венам потекла черная ненависть — достаточно сильная, чтобы заглушить боль. На скуле дрогнул мускул, и, склонив голову перед пустой кроватью, я прошептал:

— Простите меня, Ваше Высочество.

Хотя я сомневался, что она когда-нибудь это сделает. Какими бы ни были мои причины, и как бы яростно она ни чувствовала себя в ту ночь битвы во дворе, у моей принцессы было больше благоразумия, чем у меня. Она не простит мне того, что я собирался сделать, даже ценой безупречной розы.

Полы камзола ударили меня по икрам, когда я резко развернулся и зашагал к двери, а каблуки моих сапог бесшумно ступали по ковру. Я двигался едва ли без звука, без дыхания и без пощады.

За дверями ее покоев вечер укутал обшитый деревом коридор королевского крыла. Мой взгляд скользнул по переходам в поисках стражников или дворян, но никого не оказалось — ничего удивительного, ведь я выучил расписание патрулей наизусть.

Подобно шуту, я растворился во тьме, и бесшумно маневрировал, незаметно скользя по углам. Как человек, искушенный в измене, я крался к запретному, преступному месту.