Три дня. Прошло три дня с тех пор, как ее сорвавшийся голос прошептал мне на ухо, твердо приказывая отказаться от нее. Десятки часов минули с того момента, когда принцесса вырвалась из моих объятий и сбежала, и тысячи минут с того мига, как я в бешеной неконтролируемой панике прорубал к ней путь, отчаянно пытаясь добраться до своей колючки, прежде чем она бесследно исчезнет.

Но лишь для того, чтобы она остановила меня, чтобы я смотрел, как она уезжает прочь.

Она растаяла, словно снег — на глазах и мгновенно.

Исчезла, словно ее никогда и не было, как будто только что я не сжимал ее в мертвой хватке, неистово желая защитить ее, как будто бы не старался удержать ее рядом и уберечь от всего на свете.

Кто теперь будет это делать? Кто согреет ее, накормит, прикоснется к ней? Кто обнажит ради нее клинок? Кто заставит ее хмуриться и улыбаться? Кто подарит ей наслаждение, сорвет стон оргазма с ее губ, вырвет смех из ее упрямого рта?

Да. Прошло три гребаных дня с тех пор, как мои кости обратились в пыль, с тех пор, как мои пальцы в последний раз ощущали ее кожу, с тех пор, как рухнуло абсолютно все, что когда то имело для меня смысл.

Иногда, поворачивая за знакомый угол, я ощущал, как собственный пульс бьется словно барабан, как сердце пропускает удар, в надежде увидеть ее, ждущую с упрямым сердитым взглядом, с прищуренными серыми глазами и поджатыми губами, готовую обрушить на меня отповедь за какую-нибудь мою дерзость. В такие моменты я замирал как вкопанный, глядел на пустую комнату — библиотечное крыло, тронный зал, спальню, да везде, блядь, — и пустота на том месте, где должна была стоять она, отрезвляла меня и возвращала в реальность.

И тогда моя кровь закипала, а пальцы сжимались в кулаки.

Иногда, ворочаясь в постели, мои жадные пальцы тянулись вперед, чтобы схватить мою колючку, вырвать ее из снов и прижать к себе, чтобы я мог сорвать с нее ночную рубашку и забрать то, что принадлежит мне, дать то, чего она хотела, и уничтожить напрочь наш сон. Мои руки искали бы ее веснушчатые плечи, эту восхитительную грудь и влажную складочку ее киски. Мои прикосновения скользили бы к ее чопорному, правильному рту, к набухшему маленькому клитору и острым скулам.

Но вместо этого я хватался лишь за скомканные одеяла, и ко мне возвращался рассудок, а вместе с ним — животная ярость. В такие моменты тишина душила комнату, а от отсутствия ее дыхания у меня начинало незнакомо щипать в глазах.

У нее был совершенно особенный голос всякий раз, когда я вбивался в ее хрупкое тело, — порция характерных стонов, которые могли вырваться из нее лишь благодаря резким толчкам моих бедер. Она издавала такие уникальные пронизывающие звуки, и ровно каждый из них зависел от того, что именно и как я с ней делал: скользил языком по ее пизде, пробивался членом сквозь ее промокшие насквозь стенки или впивался в напрочь искусанные губы, утягивая в глубокий, пробирающий до костей поцелуй.

Теперь я чувствовал их отсутствие как зияющую пропасть, как нечто бездонное.

Естественно.

И все же больнее всего ранили непрошенные воспоминания о ее словах: ее праведные нотации каждый раз, когда она была со мной не согласна, и каждый миг, когда ее голосовые связки напрягались от раздражения или отчаяния из-за моего плохого поведения, колких насмешек или просто потому, что я был той еще неприятной занозой в заднице. Всякий раз, когда она выступала против несправедливости, размахивая словами, или возвышала свой властный голос над переполненным залом, эти воспоминания пронзали меня насквозь.

Клинки резали глубоко, но эта боль была временной.

А вот слова — о, они жили дольше, и их чертовски недооценивали, ведь они заставляли жертв истекать кровью вечно.

Она ушла. Прошло три сраных дня, а ее все еще не было. Тогда я уже не мог отличить утро от ночи. Каждый час, густой и удушливый, растворялся в следующем, и лишь одно удерживало меня на ногах. Лишь один человек давал мне дышать.

Этот человек спал по ту сторону коридора, и как бы мне ни хотелось, я не мог разбудить его глубокой ночью. Сны давались Нику с трудом — подвиг, который я прекрасно понимал, учитывая, как сам метался в собственной постели, бессознательно разрывая одеяла в клочья. Мой сын — наш сын — заслуживал каждой драгоценной минуты сна, которую ему удавалось вырвать.

Тем временем я возьму на себя полуночные страдания за нас двоих и пронесу это бремя.

За дверями покоев Бриар эхо шагов разносилось по гулким залам. Из дальних крыльев и коридоров замка доносилось бряцание доспехов и кольчуг — ночной дозор патрулировал эту крепость словно ястребы, особенно после всего того дерьма, что случилось за последние несколько дней. Все оставались на взводе в ожидании очередной кровавой бани.

Какая жалость, ведь на самом деле каждому придворному стоило бы беспокоиться о том, как бы не столкнуться со мной, потому что в моем присутствии никто не был в безопасности.