Однажды в разгаре спора она как бы невзначай, но вполне обдуманно заметила, что хоть она и американка, но совершенно не относится к тем, кто льет слезы в десятую годовщину окончания Вьетнамской войны или падает в обморок от восторга, глядя, как Нэнси Рейган танцует фламенко. Национальный патриотизм, по ее заверениям, не значил для нее ровным счетом ничего. Вообще ничего! Как, впрочем, принципы, деньги, религия или статус. Ничего!

Она ловила каждое его слово, часто смеялась, искренне радовалась его редким, мимолетным проявлениям внимания и умело переводила разговор на темы философии, жизненных ценностей, живописи, поэзии и классической музыки. Она окутала его паутиной изящества и эрудиции. Щебетала о своем восторге от терцетов Моцарта и великих оперных интермеццо. С придыханием рассказывала о безупречных взмахах смычка и чистейших, нежных флажолетах Иегуди Менухина.

Она казалась влюбленной по уши.

Однако по уши влюбился именно Петер. Она сумела нащупать его слабое место в тот конкретный период его жизни. Саму суть классической музыки. Изящество. Хрупкость. Скрипки.

Что и говорить, она отлично подготовилась.

И когда он улетел обратно в Голландию, она последовала за ним.

Она окружила его неусыпным вниманием. Принимала его подарки с таким восторгом, словно никогда в жизни не видела ничего прекраснее.

В тот самый день, когда на стадионе «Эйзель» во время футбольного матча насмерть затоптали тридцать восемь человек, всего в пяти километрах оттуда Келли приняла от него кольцо и услышала заветное согласие. Улыбка, которую она подарила ему сквозь импровизированную фату, была точь-в-точь такой же, какую он только что разглядел в радужной масляной пленке на воде.

Это было одиннадцать с половиной лет назад.

Позже реальность показала, что она не отличает искренние чувства от показного патриотизма, ценит свое происхождение и статус превыше всего на свете и без зазрения совести сравнивает Ричарда Клайдермана с Даниэлем Баренбоймом.

А о флажолетах Менухина она больше ни разу не вспомнила.

Вместе они прожили семь несчастных лет.

Меню в кафе «Димитри» было предельно скромным.

Заведение не баловало уютом, да и мест там было немного. Избежать любопытных взглядов прохожих с улицы не удавалось, но для Петера это было излюбленное убежище в Амстердаме. Здесь его часто посещали лучшие идеи, и именно тут он несколько раз в неделю просматривал финансовые новости и тенденции в экономическом разделе «Де Телеграф».

Томасу Клейну, напротив, куда больше нравилось в кафе «Позолоченный зевака»[8], что в пятидесяти метрах отсюда, на углу с Принсенграхт, поэтому великан не скрывал своего недовольства, протискиваясь сквозь узкую дверь.

— Черт дернул тебя назначить встречу в этой дыре, Петер. Чем тебе твой офис не угодил? — проворчал он, пытаясь пристроить свои габариты на узком краю скамьи.

— На, держи! — Петер протянул ему бумаги.

Томас Клейн взглянул на факсы и покачал головой: — В обеденный перерыв! Куда катятся мои права?

— Я могу урезать тебе зарплату на пятнадцать тысяч гульденов в месяц. И тогда сиди себе на третьем этаже хоть до пяти вечера каждый божий день и наслаждайся своими правами сколько душе угодно.

Клейн посерьезнел: — Это насчет Келли?

— Читай.

Петер смотрел на улицу. За долгие годы по Принсенстраат прошли сотни тысяч людей, направлявшихся к дому Анны Франк[9]. Вот и сейчас мимо потянулась очередная группа туристов, послушно семенивших за своим гидом, точно утята за уткой.

— И что? — Томас Клейн положил бумаги на соседний стул и критически осмотрел тарелки перед собой, словно порции показались ему крошечными.

— Что они могут мне сделать?

— Послушай, Петер! — Клейн жадно проглотил первую порцию пасты «Йода» с песто и лососем. — Черт их знает, на что способны эти американские стервятники от юриспруденции. Но пока ты не суешься в Калифорнию, они тебе ничего сделать не могут. Если, конечно, не всплывет твое собственное, заверенное нотариусом признание в том, что ты намеренно изводил Келли до могилы. А такой бумажки ведь не существует, верно?

— Нет, разумеется.

— Ну вот! Значит, мы просто опровергнем их претензии. Семейка просто решила срубить бабла по-легкому, в этом их трудно винить.

— Какую сумму они могут затребовать?

Клейн отложил ложку: — Огромную, мой друг. Просто астрономическую!

— Десять миллионов? — Петер назвал сумму, на которую намекал представитель «Лоусон и Миннивер».

Клейн ничего не ответил, лишь с утомленным видом перевел взгляд на факс с письмом.

Он начал читать вслух:

«Дорогая мама!

Листва уже опала. Харлем погрузился в спячку.

Бледные голландцы уже прячутся по своим нелепым каморкам, смазывая маслом обожаемые велосипеды и мечтая о том, как весной посадят в палисаднике еще один кустик.

Отныне и до самого марта здесь не будет происходить абсолютно ничего! Уверяю тебя, это место просто ужасно.