— Ну хорошо, Никки, раз уж ты так говоришь. Главное — не забывай, откуда ты родом. — Мать посмотрела ей прямо в глаза. Они больше не походили на бушующие вулканы среди снегов, белки стали мутными, с желтизной. — Маркетинг! — Она произнесла это слово так, словно оно было чем-то иллюзорным и грязным. — Девчонка-маркетолог с широким лицом и шафрановой кожей — невиданное зрелище в наших краях, скоро ты сама это поймешь!

— У меня лучшие оценки, мама! В деловом мире ценят именно это.

— Да, да, рассказывай! — Мать повернулась к стене и принялась перебирать потемневшие от времени куклы-обереги, свисавшие с кривых гвоздей. Одна из них — угловатая фигурка с треугольной головой циклопа и крошечным нефритовым глазом.

— Запирай Милле дома, — попросила Никки.

— Что сделать? — Мать мыслями была уже далеко. Деревянная кукла безмолвно улыбалась на ее ладони, и она улыбалась ей в ответ. Комнату окутывал дух первозданных джунглей. Такое случалось часто.

— Франк снова закинул удочки, — сказала Никки.

Выражение лица матери мгновенно изменилось. — Милле сама о себе позаботится!

— Как Беа?

Мать так и не подняла глаз.

Беатрикс, третья из четверых детей, отсутствовала дома больше месяца, пока в один прекрасный день не явилась с порезами на икрах и жуткими кровоподтеками на шее и ключицах. Пустяковые травмы по сравнению с теми побоями, которые нанес ей отец в припадке безумного гнева. В очередной раз подтвердилось, что притча о блудном сыне была ему неведома — а уж притча о блудной дочери и подавно.

Но Беа все-таки вернулась — только это для матери и имело значение, а больше никакого шума из этого события устраивать не стали.

С тех пор Беа перебралась на диван в гостиной, да и то исключительно днем. Здесь она валялась день-деньской, приберегая силы для ночной работы и надеясь, что ее живот каким-то чудом перестанет расти.

О том, кто отец ребенка, никто не заговаривал — пустые разговоры с бесконечным множеством вариантов. Беа никогда не отличалась особой разборчивостью среди уличных девок с канала Кловенирсбургвал.

— Позаботится о себе? Как Беа? — повторила Никки.

Не говоря ни слова, мать потянулась назад и сняла с другого гвоздя лоскут ткани с набивным батиковым рисунком.

— Не думаю, что твои амулеты помогут Милле, мама! Тебе нужно поговорить с ней.

Мать устало посмотрела на нее, но этот взгляд уже много лет не мог остановить Никки. — Вот сама с ней и разговаривай! — прошипела она и поднялась с места.

Когда за ней закрылась дверь, оттуда уже доносился невнятный шепот. На языке, который Никки так и не научилась понимать.

Хотя ни один из четверых детей никогда не знал достатка, у каждого из них была своя комната. Точнее, они делили двадцать один квадратный метр общей площади, разгороженный перегородками из тонкого оргалита с дверями из прессованного картона. В этой своей личной обители Никки села за стол с небольшим компьютерным монитором. Потянув за ручку под столешницей, она выдвинула ящик. Тот был почти пуст.

Маленькая куколка, завернутая в батиковую ткань, скользнула ей в ладонь. Возможно, Милле призывы к тайным силам и не помогли бы, но лично ей они никогда не вредили. Она провела кончиком пальца по узорам на ткани, крепко сжала куклу и гневно раздула ноздри. — Петер де Бур! Тебе не отвертеться! Я вернусь! — Она закрыла глаза. — Клянусь духами предков!

Эти слова приятно щекотали нервы, заставляя почти улыбнуться. Такие клятвы всегда давались ей легко. — Духами Серама клянусь! Завтра ты примешь меня на работу, хочешь ты того или нет! — Она ослабила хватку и бережно расправила на кукле крошечное платьице в синюю крапинку.

Она всегда ее берегла.

Она была привезена издалека.

В звездную ночь 1945 года, устав от нищенского существования, дед Никки бежал с острова Серам, что в Молуккском губернаторстве, забрав с собой всю семью. Он надеялся найти лучшую долю на Яве, в бурлящих котлах Чиребона или Батавии.

Ему, троим другим взрослым и шестерым детям потребовалось почти тридцать месяцев, чтобы кое-как пробраться через весь архипелаг к обетованным городам, которые на поверку не смогли предложить им ничего, кроме лишений и нищеты. Сколько раз их ноги, обмотанные тряпьем и газетами, опухали от теплых муссонных дождей, изливавшихся на землю потоками слез?

Вскоре в живых остались только старшие дети.

Конечным пунктом стала Батавия[11]. Там мать Никки еще до тринадцати лет научилась сама зарабатывать на жизнь, а потом встретила отца Никки.

Рассказывали, будто он походил на бога, когда приютил у себя юную наивную молукканку. Но на деле у матери Никки просто не оставалось иного выбора в той сточной канаве на окраине квартала красных фонарей в Батавии, где она очутилась. Для нее выбор стоял просто: либо за копейки раздвигать ноги круглые сутки, рискуя подхватить сифилис, угодить за решетку, умереть от голода или просто безвременно сгинуть, либо выйти замуж за белого парня, который был настолько пьян, что не смог сказать «нет», когда местный католический священник наконец взял дело в свои руки. И тут уж было абсолютно все равно, походил он на бога или на дьявола. При таких раскладах это уже считалось небывалой удачей — мать часто повторяла эти слова.