Немногочисленные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, четкими полосами ложились на обнаженную кожу Хелен. Она сидела на кровати на коленях, ее живот мягко округлялся вокруг пупка. Соски оставались твердыми и темно-красными, а светлые волосы прилипли ко лбу.

Дыхание Петера все еще было прерывистым. Их одежда валялась повсюду — от кровати до самой двери. Как обычно, близость была механической и закончилась ровно в тот момент, когда она достигла оргазма. Его сердце бешено колотилось, словно он только что пробежал стометровку с олимпийским результатом.

Он взглянул на часы и понял, что это был первый четверг за долгие годы, когда он пропустил церковный концерт.

Странно, но это его ничуть не расстроило. Слишком многое изменилось. Рано или поздно все начинает рушиться.

Она подтолкнула его: — Ты меня вообще слушаешь?

Он шумно вздохнул. — Ты делаешь мне предложение? — спросил он.

Она склонила голову набок, так что тени от жалюзи приподняли ее брови. Сквозь пучки света пробился редкий для нее прямой взгляд. Она положила руку ему на грудь, запустила пальцы в волосы и дернула.

Его спина оторвалась от простыни, и когда он открыл рот, ее язык уже проник внутрь. Ее теплое дыхание коснулось его щеки, ноги обвили его бедра. Гладкая прохладная кожа прижалась к напряженным мышцам. Она отпрянула назад, завела руки за голову, потянулась, встряхивая волосами, и снова навалилась на него, ища его губы влажным, приоткрытым ртом.

— Петер, — прошептала она ему в подбородок, направляя его руку себе между ног и нащупывая его член. — Я люблю тебя, ты же знаешь?

Он потянулся к прикроватной тумбочке за пультом от стереосистемы, направил его в угол комнаты и нажал кнопку.

Звук грянул с оглушительной силой.

Роберту Шуману было всего девять лет, когда он впервые услышал Игнаца Мошелеса и решил сам стать виртуозом. Именно плод его гения теперь гремел из динамиков. Стены спальни словно молили о пощаде. Хелен отпрянула назад, зажав уши руками, и не успели затихнуть последние отголоски музыки, как она уже стояла на полу, яростно и нечленораздельно крича, согнувшись и представляя собой нелепое зрелище в своей мягкой наготе.

Он выключил музыку, хотя у него тут же возникло желание включить ее снова, несмотря на то что он понимал ее раздражение.

В конце концов она взяла себя в руки. Поняв, что попалась на уловку, она совладала с эмоциями и в досаде сделала пару пируэтов на цыпочках, после чего снова легла рядом, хотя под кожей у нее еще клокотала злость.

Тогда Петер произнес то, в правильности чего теперь был уверен как никогда: — Мы не можем пожениться, Хелен. — Он сказал это просто так, бесстрастно заметив, как она затаила дыхание. Новая вспышка гнева была не за горами.

В ту же секунду зазвонил телефон; она резко повернулась и метнула в него колючий взгляд. За этой угрозой крылась более глубокая правда. Если он снимет трубку, она, пожалуй, станет явью.

Он поднял трубку: — Алло, — просто сказал он.

Связь была скверной, сквозь сильное шипение прерывистое дыхание было едва различимо. — Это Рин, — раздалось на том конце. Петер зажмурился и уже собирался повесить трубку.

— Я кое-что оставил для тебя в библиотеке, — прервал его голос.

Петер замер.

— Ты тут? — снова раздалось в трубке.

— Да.

— На твоем письменном столе в библиотеке лежит книга. «Музыкальные инструменты мира». Тебе стоит заглянуть в нее.

Петер промолчал.

— Я подожду. Не вешай трубку.

Петер сходил за книгой, принес ее в спальню и открыл первую страницу, чувствуя спиной обжигающий взгляд Хелен.

Почерк Рина оставался по-детски неровным. «Я теперь все знаю, братишка», — гласила надпись. И больше ничего.

Вспышки здравого смысла пытались пробиться сквозь шоковое состояние Петера. Он чертыхнулся и схватил трубку, все еще лежавшую на одеяле.

— Прочитал, Петер? — Послышалось короткое хмыканье, заменявшее ему смех. — Может, тогда встретимся, ты и я? Что скажешь, например, о «Стадс Кафе»?

Глава 17

Интерьер «Стадс Кафе» обрушился на него с порога. Кофемашина для капучино, темная плитка в туалете, темные половицы второго этажа со встроенной подсветкой для обозначения перепадов уровня пола, эбеновый слон в пробковом шлеме рядом с часами для табельных карт.

Рин еще не пришел, и Петер чувствовал себя скверно. Официантка косилась на него, не переставая протирать столы тряпкой.

В пешеходной зоне какая-то тень метнулась к вращающимся дверям ресторана, и от выброса адреналина у Петера расширились капилляры.

Они не поздоровались, когда Рин сел. Петер сделал предупреждающий жест официантке, и та отступила.

— Значит, мне вина не будет? — констатировал Рин.

Петер попытался испепелить его взглядом, полным презрения, но тщетно. Рин не отвел глаз.

— Ты это знаешь? — спросил он, протягивая Петеру письмо.

Тот пробежал его глазами и заметил, что почерк Виллема тен Хагена дрожал. «Не утони этот бедолага, малярия, верно, все равно прикончила бы его», — подумал он.

Но руки самого Петера тоже задрожали.