Вскоре Петер изучил устройство под капотом отцовского грязно-белого «Уолсли» так же хорошо, как свои собственные карманы, и почти так же хорошо, как запах раздвинутых ног любовницы своего отца.

Еще тогда, когда Петер только почувствовал, что пушок на его члене превращается в жесткие волосы, Мари тен Хаген забавлялась тем, что флиртовала с ним и лапала его за спиной его отца.

Поначалу Петер ненавидел ее за это. За вязкую слюну в уголках губ и слишком призывный взгляд. За ее двойное предательство.

Но он обожал видеть муку в глазах отца, и ничто не возбуждало его сильнее, чем зрелище того, как отец интуитивно предчувствует нечто назревающее, чего не может понять и, следовательно, проконтролировать. И Петер позволял Мари тен

Хаген трогать себя, и сам научился ласкать ее в ответ, так что она умоляла его не останавливаться.

Когда ему исполнилось двадцать, истерзанный и взбешенный Яап де Бур выставил его из дома. К тому времени Петер уже больше пяти лет состоял со своей тетей в регулярной любовной связи.

Событие, повлекшее за собой столь резкое изгнание Петера из дома, произошло случайно — в порыве ностальгической радости от того, что вестник Рождества, добрый старый Синтерклаас в епископском облачении и с белой бородой, снова шествовал со своими чернокожими помощниками за окнами на Соборной площади[36]. Мари гладила спину Петера все настойчивее, пока они наблюдали за праздничным ходом, и в конце концов они со смехом повалились прямо на отцовский письменный стол посреди кабинета.

Там Петер овладел ею без промедления, грубо и шумно.

— Смотри, как бы Чёрный Пит не сбросил свои подарки в дымоход прямо сейчас! — вскрикнула Мари, когда он толкал ее назад. — Ты же знаешь, что тогда будет! Они забирают непослушных детей с собой в Испанию! — застонала она, скрестив ноги у него на спине в ту самую секунду, когда отец ворвался в кабинет.

Удар отцовской плетки из кожи водяного буйвола пришелся Петеру прямо по уху — так неожиданно и больно, что он едва не потерял сознание. Второй удар пришелся по голым ягодицам. Он рухнул на тело тети и не почувствовал ни третьего, ни четвертого, ни пятого ударов.

Пришел в себя он в переулке неподалеку от площади, все его тело ломило от невыносимой боли.

Сразу после этого он пробрался в отцовский гараж и покопался в тормозной системе «Уолсли» так, чтобы тормозная жидкость вытекла.

Через несколько минут он покинул гараж, унося слитую тормозную жидкость в колпаке колеса. Он вылил зеленую жижу в канал Бакенессерграхт, так что радужная масляная пленка отразила небо у причала, и она поплыла в Биннен Спаарне вплоть до качающейся тени моста Гравенстененбрюг. Колпак колеса исчез в куче строительного мусора, сваленного на Корте Веерстраат. Все было до чрезвычайности просто.

Но он никак не думал, что все обернется такой трагедией.

— Я не думал, что все закончится так плохо, — сказал он.

Взгляд Рина был абсолютно пустым. — Ну еще бы. — Он снова поднес бокал к губам.

«Уолсли» занесло на повороте на одном из въездов в Алкмар, и машина на полной скорости врезалась в припаркованный автомобиль; осколки стекол градом посыпались на окрестные невысокие дома. Жар от вспыхнувшего пламени выдавил витрины магазинов. Тела его родителей буквально сплавились воедино.

Причины подобных смертей можно искать в любых плоскостях: убийство, самоубийство, несчастный случай или просто то, что называют «естественными причинами» вроде внезапного недомогания или инфаркта. Полиция, как полагается по инструкции, прорабатывала все версии, но криминалисты зашли в тупик. Они лишь констатировали, что следы торможения были крайне нечеткими.

Узнав о случившемся, Петер сломался. Это был настоящий нервный срыв, вызванный шоком. Он плакал навзрыд, сбросив защитный панцирь души, и выкрикивал имя матери до самого рассвета, беззащитный и восприимчивый к любым ласкам и шепоту Мари. Горе сделало его слишком открытым. Непростительно открытым.

В последующие дни он сидел в комнате матери и истязал себя вопросами. Зачем он потом рассказал обо всем Мари? Почему мать вообще поехала с отцом в Алкмар? Обычно она никогда этого не делала. Как они смогли уехать так далеко, прежде чем все случилось? Сможет ли он выжить в тюрьме, если прямо сейчас пойдет и сдастся?

Он был в полном смятении, пока в комнату не вошел Рин и не вернул его к реальности. Мальчишке тогда едва исполнилось тринадцать, и он был уродлив, как первородный грех. Круглоголовый, с воспаленными волосяными луковицами по всему телу — живое воплощение несчастья Петера. «А как же мы? — спросил он. — Неужели нам с мамой теперь нельзя остаться в этом доме, Петер?»

Так оно и было. Мальчишка ничего не знал, да и откуда ему было знать? Ни о своем праве остаться здесь, ни о своем истинном происхождении.

Нигде не было сделано никаких записей, а потому решать все вместо отца теперь должен был он — Петер де Бур.