Петер положил руку ей на плечо, словно прося остановиться. Его губы дрожали, но он по-прежнему молчал. Вместо этого он с крайней осторожностью, стараясь не разбудить соседей, поднялся и достал свою ручную кладь с багажной полки.

Усевшись обратно, он взял ее за руку. Свободной рукой он пошарил в сумке и достал маленький сверток.

— Это Мари подарила мне сегодня днем на прощание.

У нее по спине пробежал мороз.

Это был кисмет, предначертание, рок, судьба. Множество слов для одного и того же необъяснимого понятия, которое само по себе объясняет все.

В его руке лежала кукла, почти точь-в-точь похожая на ее. Те же цвета, та же ткань и та же легкая улыбка. Маленький мальчик-кукла для ее девочки.

Она осторожно положила ладонь поверх пальцев Петера, прижимавших куклу к дорожной сумке.

— Муж Мари, Виллем тен Хаген, прислал ей эту куклу в письме незадолго до того, как покинул Индонезию, — сказал он.

— Это очень странно, Петер. — Так она сказала, но, возможно, не это имела в виду. Наверное, ей хотелось назвать это поразительным совпадением. Ведь так оно и было.

— Это странно, Никки, потому что эти две куклы связаны. Я знаю их, я видел их раньше. Это были куклы Леи, той маленькой девочки из моей деревни, которая мне только что приснилась. Она сама их сделала и почти никогда не выпускала из рук. Они были ее маленькой семьей — малышка Лея и две ее куклы. Виллем тен Хаген, должно быть, купил их у нее, когда она выросла. Одну он отправил Мари, а вторую взял с собой на обратный путь в качестве талисмана. Но это его не спасло: он утонул, как и твои братья. Они ведь возвращались домой на одном и том же корабле и погибли при крушении, понимаешь?

Она отвела его палец от куклы-мальчика. Теперь все стало очевидно. У него на животе тоже было синее пятно.

Она бережно взяла его и положила к себе на колени рядом со своей куколкой, так что они оказались рука об руку.

И тут она увидела: синие пятна совпали. Тонкие, аккуратные черные штрихи на ножках и плечах соединились, обретая новый смысл.

Когда они лежали рядом, рисунок обретал объем. Пятна слились воедино, образовав на груди кукол большую сине-черную бабочку. Крупную сине-черную бабочку, которая словно светилась у нее на коленях. Точь-в-точь такую же, как знак старших дочерей.

Взгляды Петера и Никки встретились. Все было предопределено.

Она прижала кукол к себе, затем слегка раздвинула их и снова положила на колени, поместив между ними деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом, чтобы та не оставалась в одиночестве.

Но это выглядело неправильно.

Тогда она подняла ее и переложила в сторону от этой маленькой пары.

Больше ничто не должно было разделять их.

Она сжала руку Петера и на мгновение прикрыла глаза. — Спасибо, — тихо прошептала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

И на нее снизошел покой, позволив обдумать это чудо. То, что два таких человека смогли найти друг друга. Индонезийская девочка, родившаяся в его стране, и белый мужчина, родившийся в ее. То, как они жили каждый в своем мире и мечтали соединить их, и как судьба связала их грезы и детство, похоронив то, что казалось невозможным.

«О да». Она снова почувствовала это поднимающееся в ней чувство. Скоро оно явится ей.

Он сжал ее ладонь, заглянул в глаза и поцеловал. — Никки, — умиротворенно произнес он и умолк. Затем закрыл глаза и затих, покачивая головой в такт низкому гулу самолета, и снова уснул.

И она почувствовала, как это ощущение обретает форму и имя. Наконец-то она это поняла.

Это была четвертая душа старших дочерей. Именно так назвала ее мать в минуту своей кончины. То самое чувство, она была в этом уверена. И оно сделало ее цельной. Никогда еще жизнь и смерть не обретали столь глубокого смысла. Полное, всеобъемлющее переживание, частица рая, ощущение, собравшее воедино все осколки ее души и наполнившее каждую клеточку тела.

Это была четвертая душа старших дочерей. Облегчение. Облегчение от жизни и облегчение от смерти, от того, что скрывается позади и ждет впереди.

И, освободившись от всех мирских тягот, она откинула голову назад, мысленно видя их всех. Они стояли и смотрели на нее с одинаковым мягким выражением лиц. Ее мать, Милле, Беа, Хенк, Диди, Рин и Мари.

Даже ее отец, Марк де Вирес, Рахман и сам дукун выстроились в ряд. Они кротко улыбались ей, будучи частью этой великой игры.

«Так было когда-то, так пребудет и впредь», — сказала бы ее мать.

Никки приоткрыла шторку иллюминатора, сложила ладони и уставилась в бесконечную даль, где море и небо внезапно вспыхнули ярким пламенем, где серебристые волны сливались с туманной дымкой на самой границе земли и небес.

Она сложила ладони — и почувствовала восторг. Сложила ладони — и обрела покой. Сложила ладони — и вознесла благодарность богам, предначертавшим все это сотни лет назад.

Да. Она благодарила богов — искренне и глубоко.