Никки понимала, о чем думает Рахман. Значит, там начнется заваруха. Аайед со своим двойником против четырех машин с курдами. О таком обязательно напишут в газетах, и Петер тоже там. «Только бы он не выходил из машины», — молила она богов.

Чесночное дыхание стало ровнее. Она почувствовала, что он не собирается приходить на выручку своим подельникам. Возможно, он просто хотел переждать, пока все закончится, а потом нанести удар. Ведь она была у него в руках.

— Я пересяду в кабину, а ты останешься здесь, — произнес он совершенно спокойным тоном. — Начнешь буянить — прирежу, поняла? Мне плевать, сдохнешь ты или нет, так и знай. Мы все равно найдем эти ящики, даже если ты будешь упрямиться.

Он оставил ее стоять на коленях посреди покрытого инеем пола, захлопнул дверь, зашвырнул остатки телефона Никки под холодильную установку и сел в кабину. Рахман сам оценивал свои шансы. Для него это был всего лишь вопрос контроля.

Через несколько минут у Никки застучали зубы. Хоть в темноте ничего не было видно, она чувствовала, как ее дыхание превращается в морозный пар.

«Как это случилось?» — прошептала она, борясь с уже знакомым, но от того не менее горьким чувством уплывающего из рук будущего. Она вся дрожала. «Где ты сейчас, Петер?» Она прижала теплую ладонь к животу под блузкой. Каким же бесплодным казалось все в этой ледяной камере смерти.

В темноте она наощупь искала хоть какое-то утешение. Обжигающий холод впивался в колени, но она все же сумела нащупать сумку и пакет с выпечкой, зачерпнула горсть и принялась жадно жевать, словно это был ее первый в жизни, а не последний прием пищи. Она прижала руки к груди, пытаясь унять дрожь. Температура в фургоне опустилась, должно быть, до пары градусов выше нуля, а генератор ревел все громче.

Она взяла еще пригоршню печенья. «Так, посчитаем, — рассуждала она. — Я знаю, что люди выживали при охлаждении тела до шестнадцати градусов. Если сейчас у меня тридцать семь с половиной, и я теряю по градусу каждые десять минут, сколько мне осталось?»

Она плотно прижала колени друг к другу. Расчет не имел никакого смысла, и она это отлично понимала. Когда температура человеческого тела падает ниже определенной отметки, становится все равно. Это состояние называют гипотермией. Человек перестает соображать, и жизнь угасает. Вот и все.

«Думай, Никки. Пока ты о чем-то думаешь, ты жива», — прошептала она и съела еще пару печений, улыбаясь этой парадоксальной логике.

«Если сегодня ноль градусов, а завтра будет в два раза холоднее, то сколько это будет?» — произнесла она негромко, чувствуя целебную силу истерического смеха. «Если растопить сухой лед, можно ли принять ванну и не промокнуть?» Живот спазматически задергался от облегчения. «Или что будет, если дважды испугаться до полусмерти?» Она присела на корточки. «Зачем дезинфицировать иглу перед смертельной инъекцией?»

Но смех оборвался так же внезапно, как и начался. Она захлопала руками по бокам, но переохлаждение тела уже началось. «Задержи дыхание, так ты сбережешь тепло», — лихорадочно думала она. «Если лесной сурок за час зимней спячки делает всего десять вдохов, то и ты сможешь!» — рассудила она и тут же отбросила эту мысль.

Затем в голову пришла новая идея, она с трудом поднялась и начала осторожно пританцовывать на месте. Закон Мерфи уже давно взял над ней верх. Если что-то могло пойти не так, оно шло не так. Доведет ли этот ее танец Рахмана до исступления или что-то другое — разницы не было.

Однако гордость — чувство мимолетное, и она осознала это сразу же, как только хлопнула дверь кабины. Она замерла и в испуге уставилась во тьму, пока задние двери не распахнулись и яркий солнечный свет не залил покрытые инеем стены, ослепив ее.

Блеснул нож. — Хватит, — прошипел Рахман и шагнул внутрь. Она потянулась к висевшей на стене стальной трубе, но та оказалась приваренной. Пришлось пятиться, пока спина не уперлась в заднюю стенку. Ей безумно хотелось закричать во весь голос, позвать на помощь, но кто бы ее услышал?

— Пожалуйста, выпусти меня, — взмолилась она. — Я покажу, где ящики. Ты ведь хочешь это узнать?

И тут он произнес слова, которых Никки боялась больше всего на свете:

— Через минуту ты мне все расскажешь, и тогда мне больше не понадобишься ни ты, ни Петер де Бур. — Он взмахнул ножом, поставил ногу на подножку и уже собирался запрыгнуть в кузов. Глубокие, полные злобы морщины у рта выдавали его смертельное намерение.

И тут Никки закричала. Закричала так, что задрожали металлические борта, закричала во имя жизни и против смерти, которая стояла перед ней во плоти.

В то же мгновение лицо Рахмана изменилось. И дело было вовсе не в ней и не в ее крике. Нет, лицо его исказилось по другой причине, и он вылетел спиной вперед из фургона, словно его дернула какая-то невидимая сила.

Какая-то фигура возникла рядом и со всей силы пнула иракца еще до того, как его голова успела удариться об асфальт.

Раздался глухой, отвратительный хруст, за которым последовал рев, и после этого Рахман затих.