Трешку сначала сдавали, и это была серьезная прибавка к семейному бюджету, но Тимофей настоял на продаже и, получив половину от выручки, купил себе убитый домик в Гринциге, пригороде Вены, своими руками со временем сделав из развалюхи времен Франца-Иосифа конфетку – ее даже иногда туристам показывают. Наша старшая внучка сейчас живет у него – якобы совершенствует свой немецкий, а на карманные расходы зарабатывает покером по интернету. Зинке долго везло. Поверив в свою удачу, стала играть по-крупному, но как доложил на днях шурин, фортуна отвернулась от нее, и она продулась в пух и прах, развели лохушку, как в гоголевских «Игроках». Ладно бы еще местным профукала, они люди цивилизованные, даже если и шулеры, так нет же – нашим кавказцам, а с этими не поспоришь. Часть долга он вернул и выпросил месяц, чтобы собрать остальное, а всего (страшно вымолвить) – десять тысяч евро. Инь еще ничего не знает. С ума сойдешь с этим потомством!

8. Кто посадил Бродского?

Хлопнула калитка – вернулся с пробежки Артём. Лицо лоснится счастьем, ранняя лысина (он постарше Гингемы) блестит от заслуженного пота. Зять словно сошел с рекламной картинки: серая футболка, тайтсы цвета маренго, обтягивающие ляжки, будто балетное трико, и еще черная жилетка со светоотражающими полосками, на поясе подсумок с флягой, а на ногах кроссовки, похожие на игрушечные тракторы. Вся экипировка фирменная, с непременной галочкой фирмы «Найк» в самом видном месте. На запястье часы размером с банку икры, они показывают не только время, но и все процессы, происходящие в организме во время целительного бега: пульс, давление, тонус… С зятем вернулся и наш ризеншнауцер. Ницше. Он в самом деле своей заросшей с проседью мордой похож на великого философа. Немолодой пес (по собачьим меркам мой ровесник, полупенс), тяжело дыша, доплелся до крыльца и рухнул на бок, косясь на меня умирающим карим глазом, мол, пристрели, хозяин, чтобы не мучился! А нечего с молодыми бездельниками равняться, старый дурак!

– Пятнадцать километров! – снисходительно посмотрев на ризена, доложил Артем с таким гордым видом, точно вернулся из забоя, поставив мировой рекорд по добыче угля.

– Поздравляю! – кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать какую-то гадость.

Во времена моей советской молодости граждане, нигде не работающие, бегали в основном от милиции, ведь за тунеядство могли и срок впаять: кто не работает, тот не ест. Только не рыдайте мне сразу о Бродском! Там совсем другая история. Во-первых, его не посадили, а выслали на свежий воздух в северном направлении. Во-вторых, кто ему мешал вступить в ленинградский профком литераторов, где состояли на учете все местные бумагомаратели, не принятые в Союз писателей? Поди плохо: трудовой стаж идет, бюллетень оплачивается и всегда наготове бумажка для участкового. Так нет же, он нарочно нарывался, биографию рыжий делал, как догадалась умная Ахматова, тоже большая мастерица сочинять о себе небывальщину.

Вот, к примеру, наш сосед Яша Ямбов, живущий в литфондовской халупе, бузил, пьянствовал, развратничал, вел антиобщественный образ жизни, но чуть что – справку от профкома, как охранную грамоту, в нос милиционеру, а тот под козырек: «Извините, товарищ писатель, неувязочка вышла!» Чтобы всерьез поссориться с советской властью, надо было отчубучить что-то вроде Даниэля и Синявского, который под псевдонимом Абрам Терц хаял в зарубежной прессе СССР, а сам тем временем, будучи научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького, строчил статьи о триумфальном шествии метода социалистического реализма. Вот за такое двурушничество строго наказывали и правильно делали. Как справедливо заметил Шолохов: не гадь в корыто, из которого ешь!

Впрочем, у осведомленного Пети Шуринова есть своя версия посадки Бродского, позаимствованная из мемуаров Евгения Рейна, опубликованных в «Литературной газете». Тот пишет, что упек под суд будущего нобелиата его же соплеменник по фамилии Лернер, председатель профкома института, где Иосиф учился. Этот тип по совместительству возглавлял еще и районную народную дружину, а значит, был вхож в местные правоохранительные органы. От него-то и прилетело Бродскому. Резкий по натуре, поэт надерзил старшему по званию еврею, тот поклялся отомстить и обещание выполнил. Впрочем, Лернера и самого вскоре «закрыли» за ношение чужого боевого ордена и хищение из вузовского клуба бархатного занавеса, который за хорошие деньги он продал цеховикам, строчившим вечерние дамские платья.

– И еще я отлично пропотел, – добавил стайер, жмурясь от удовольствия.

– Очень хорошо! А что у нас с засором на втором этаже?

– Я залил «Тирот». Если будет время, посмотрю, – поморщился он так, словно я спросил его о чем-то совсем неприлично-сокровенном – качестве утреннего стула или яркости последнего внебрачного оргазма.

– Какой к черту «Тирот»? Там земснаряд нужен. Сидишь дома, так сделай хоть что-нибудь!

– Я вас услышал.