Вообще-то добытчиком у Абросимовых всегда считался мой тесть Виктор Тимофеевич – передовик и орденоносец, его портрет бессменно висел на Доске почета экспериментального завода «Вымпел». Трешку возле метро «Динамо» он получил еще в семидесятые, такие хоромы в те годы семье из четырех человек давали только за ударный труд на одном месте в течение многих лет. Четвертый – мой шурин Тима, отличный парень: когда мы с Инь были молодоженами и обитали какое-то время у них в запроходной комнате, он из деликатности перебрался к приятелю, чтобы не мешать нашему бурному счастью, сказав, правда, перед отъездом сестре: «Не думал, что ты у нас такая шумная…»

Ее родители весь наш медовый месяц отсиживались на фазенде. Там постепенно, благодаря премиям за рацпредложения и тринадцатой зарплате, появились сарайчик, избушка, банька, уличный сортир, слаженный не в виде телефонной будки, а в форме сказочного теремка. Под Смоленском еще доживал свой век Тимофей Егорович, фронтовик, а участникам войны партия и правительство даровали право приобретать дефицитные стройматериалы без проволочек, точнее, по ветеранской, укороченной очереди. Пользуясь льготной оказией, неугомонный тесть впрок запасался кирпичом, брусом, тесом, шифером, планируя построить на пятнадцати сотках еще домик для детей и внуков.

Но сын Тима вот уже четверть века живет в Вене. Думаете, дипломат? Ничего подобного. У них в семье вообще уважают только «людей с руками». Когда Виктор Тимофеевич узнал, что дочь собирается замуж за студента-филолога, будущего педагога, сильно огорчился. Инь привезла меня знакомиться с родителями на «Динамо»: мы выпили с будущим тестем водки под хорошую закуску (теща бесподобно солила рыжики, а собирала их в егорьевских лесах, родовых владениях), и глава семейства спросил напрямки, переходя на «ты»:

– Сколько тебе еще, парень, учиться?

– Годы. Но я уже работаю в школе.

– Добро́! А руками-то что-нибудь делать умеешь?

– Пожалуй, ничего… – сознался я, решив, что выпиливание лобзиком не в счет.

– Зря, Сева! Вот у Зинаиды Николаевны дядя был с университетским образованием, пять языков знал, но когда за голубую кровь и длинный язык упекли его в места не столь отдаленные, знаешь, чем спасся? Не поверишь: книги искусно переплетал, а начальник лагеря библиофилом оказался. Так и выжил. А вот тебе, парень, моя семейная быль. Батя мой загремел в Соловки – избил уполномоченного по хлебозаготовкам, чудом не расстреляли: председателем комбеда был его двоюродный брат – отмолил, выкупил за четверть первача. И что? Дед столярничал, мог одним топором сладить резной буфет с горкой. А начальство везде, хоть в тюрьме, хоть на луне, хорошую мебель уважает. Вернулся целехонек, еще повоевал. Давай выпьем, парень, за рукомесла! Жену берешь с хорошей профессией! Я настоял, а то, дуреха, на Иняз собиралась.

По тому, как вздохнула Зинаида Николаевна, я понял, что у нее по этому поводу совсем другое мнение, но она держит его при себе.

Так вот, шурина Тимофея, хорошего паркетчика, однажды направили от фирмы «Заря» (была такая, если помните) стелить полы в австрийском посольстве, и подрядчик-немец, оценив мастерство, забрал парня к себе, на берега голубого Дуная. Так что видимся теперь редко…

А вот сам Виктор Тимофеевич нежданно-негаданно дожил до черных дней. После 91-го новый директор завода акционировал «Вымпел» с помощью ваучеров, обанкротил и продал частями под склады, офисы, рестораны и казино. Место козырное, Ленинградка, возле «Войковской». Тесть как член профкома сопротивлялся, организовывал пикеты, ходил на зюгановские митинги, писал лично Ельцину, напоминая беспробудному гаранту про обещание лечь на рельсы, если реформы повредят трудовому народу, но все бесполезно: для начала уволили, а потом неизвестные качки в черных кожаных куртках отметелили правдолюба в подъезде. Оправившись от побоев, он на почве торжества всеобщей несправедливости слег еще и с инфарктом. А «прихватизатор» распатронил завод, отъехал за границу, прикупив замок в Баварии, где через пару лет изнемог и помер от злоупотребления немецким пивом, ирландским вискарём и ядреными шлюхами, которых гуртами выписывал с Украины.

Зинаида Николаевна ненадолго пережила мужа. Никогда не жаловалась на здоровье, делала по утрам зарядку, пила натощак отвар шиповника, бегала по Ходынскому полю на лыжах, но есть такая болезнь – рак, и кого в следующий раз эта сволочь схватит своими смертоносными клешнями – неведомо. Когда я в последний раз видел ее в больничной палате на «Каширке», несчастная напоминала узницу Освенцима, так и не дождавшуюся Красной армии-освободительницы. Она завещала квартиру и фазенду детям. Ах, какая была у меня теща, мудрая, заботливая, незлобивая, все правильно понимавшая, внучку обожала, с меня пылинки сдувала, а готовила покойница – пять звезд от Мишлен. Такую можно только в лотерею по имени «жизнь» выиграть. Однажды я случайно услышал разговор на кухне (мы жили тогда с ними). Инь жаловалась, что я стал заглядываться на других женщин, а Зинаида Николаевна ответила:

– Дочка, семья для того и нужна, чтобы от грехов отдыхать.