Ноги дико дёргаются, пятки колотят по полу, и, уже не сомневаясь, что умирает, она последним ясным уголком сознания замечает маленькое тельце, что стоит рядом с ним на коленях и, беспомощно крича, тянет его за ногу.

Йонас, складывает её разум последнее слово, и она проваливается в бездонную черноту.

Я ещё жива — первая мысль, когда она пытается открыть глаза. Получается только щёлочкой — веки опухли. Знакомое дело.

Йонас — второе, что приходит ей в голову, и эта мысль будит остатки сил, ещё теплящихся в её истерзанном теле.

Йонас! Если он сделал ему что-нибудь…

Она оглядывается, мутно понимает, что всё ещё лежит на полу. Кажется, она одна.

Йонас…

Рывком она пытается приподняться — и вскрикивает: тело прошивает жгучая боль, такая яростная, что она со стоном падает обратно. Рёбра, живот, голова — болит всё. Но она должна посмотреть, цел ли её мальчик. До сих пор он его не трогал — но сегодня в нём было столько ненависти…

Она снова пробует встать, теперь медленнее. Когда боль опять прокатывается по телу ревущими волнами, она уже готова к ней. Стискивает зубы, поднимает корпус, замирает на миг, обводит взглядом комнату — убедиться, что действительно одна. Потом подтягивается за спинку кресла и наконец встаёт, пошатываясь, на ноги. Дышать приходится ртом — нос забит.

Несколько секунд она стоит так, прислушивается к себе, осторожно шевелит руками, ногами. Похоже, ничего не сломано.

Она касается шеи, коротко стонет, когда пальцы натыкаются на петлю, которой он её душил. Осторожно растягивает верёвку, стягивает через голову и роняет на пол.

На миг задумывается: сколько сейчас времени и как долго она пролежала без чувств.

Телефон лежит в ящике комода — наверное, опять разряжен. Она почти им не пользуется с тех пор, как он наставил туда всяких приложений для слежки и каждый вечер проверяет, кому она звонила и кому писала.

Она бросает взгляд в окно. Медленно опускаются сумерки. В это время года это значит — около половины седьмого. Выходит, она пролежала на полу часа полтора.

Что он делал всё это время?

Неуверенными шагами она выходит из гостиной через смежную дверь, осторожно заглядывает в кухню, идёт дальше в прихожую. У зеркала останавливается и стонет. Испуганно прижимает ладонь ко рту, задерживает дыхание и напряжённо вслушивается. Лишь бы он не услышал. Спустя какое-то время опускает руку и снова поворачивается к своему отражению.

Она многое повидала, но то, что он сделал с её лицом на этот раз…

Губы рассечены в нескольких местах, на них запеклась кровь. Опухшие веки наполовину закрыли глаза. Как она и подозревала, нос сломан, а вся правая половина лица уже налилась синевой. Глубокая ссадина объясняет жжение на лбу.

Она отворачивается, делает несколько осторожных шагов и останавливается у подножия лестницы. Смотрит наверх. Прислушивается. Тихо.

Медленно поднимается на второй этаж. Сердце с каждой ступенькой словно колотится всё быстрее. На верхней площадке пульс грохочет в ушах.

Лишь бы он спал. Лишь бы Йонас играл у себя в комнате.

Дверь спальни приоткрыта. Она замирает, заглядывает внутрь. Постель не тронута. Его нет. Резко отвернувшись, в несколько быстрых шагов — каждый прошивает тело огненными молниями — добирается до двери детской, открывает её и с облегчением выдыхает. Йонас сидит на полу у своей кровати и играет с машинками.

Он поднимает на неё глаза, смотрит безучастно. Их взгляды встречаются всего на две-три секунды, потом он снова возвращается к игре.

Он плакал — глаза ещё припухшие и красные. Её вид его не удивляет. Он не подбегает к ней, больше не плачет. Он видит её такой не впервые. Его детский ум, видимо, когда-то решил просто это не замечать.

Сердце у неё словно разрывается от боли.

Как четырёхлетнему ребёнку справляться с таким?

Предплечьем она вытирает слёзы со щёк, входит в комнату, опускается на корточки рядом с сыном, гладит его по волосам.

Она приняла решение.

— Всё хорошо, — говорит она мягко. — Всё кончилось. И больше этого не будет, обещаю тебе. Я сейчас быстро соберу кое-какие вещи, и мы поедем путешествовать. Только ты и я.

Он снова смотрит на неё.

— А папа тоже поедет?

— Нет, мы поедем без папы.

По лицу Йонаса проходит светлая тень. Он роняет машинку, с которой только что играл, и встаёт. Обнимает её за шею, прижимается лицом к её щеке так крепко, что она с трудом сдерживает стон.

— Да, — говорит он. — Без папы.

Я долго размышлял, где и как начать свою историю. Разумеется, любая история начинается с начала — вопрос лишь в том, какое событие считать началом. Тот миг, когда меня арестовали? Когда впервые обвинили? Или ещё раньше?

Впрочем, наверное, сначала стоит представиться. Меня зовут Патрик Достерт, мне тридцать семь лет, и я жду первого судебного заседания в камере исправительного учреждения Тонна.