скотоводов, которым платили за убийство овцеводов, стрелки на службе у овцеводов, которым платили за убийство кукурузников, стрелки на службе у кукурузников, которым платили за убийство тех безумцев, что отваживались выращивать свёклу. Словом, конца-краю этому не было. В те времена лишь немногие смельчаки шли служить закону. И всё же великое множество отчаянных головорезов и мерзавцев представало перед судьёй под кладбищенскими дубами, где их с приятной быстротой признавали виновными и вешали на крепких сучьях. Этих врагов цивилизации оставляли болтаться на дубах не менее трёх дней; за это время они начинали гнить, падальщики-птицы расклёвывали их на части, а всем прочим это служило уроком на случай, если кому-то вдруг приходило в голову, что преступная жизнь — штука сладкая. В один давний декабрь, после худшей преступной эпидемии в истории штата, репортёр по имени Уильям Хокшоу, работавший в «Мейпл-Гроув газетт», обошёл это кладбище в сумерках вместе с певцами рождественских гимнов и толпой празднично настроенных гуляк, каждый из которых нёс свечу. Хокшоу написал трогательную и вдохновенную статью, в которой назвал многочисленные замёрзшие трупы, висевшие на обнажённых зимних дубах, «украшениями подлинного правосудия на древах праведности; они ждут, пока оттает земля, будут вырыты могилы и Ад примет их. Пошёл снег, и лёгкие хлопья плясали в свете свечей, как весёлые ангелы». Пулитцера он не получил, хотя в наше время наверняка получил бы, — но лишь потому, что Пулитцеровской премии тогда ещё не существовало. Зато Хокшоу удостоила чести Ассоциация кукурузоводов округа Мейпл, половину членов которой недавно перестреляли, но которые всё же отказались признать себя побеждёнными какой-то шайкой овцеводов. Теперь, когда трое амиго шли через кладбище, где уже почти полтораста лет никого не вешали, Ребекку, вопреки ожиданиям, не переполняло чувство восхищения славной историей города. Её, напротив, захлестнула ностальгия по подростковым годам, когда она и её амиго часто пускались в ночные приключения. Хотя большая часть тех вылазок была стёрта из её памяти, она всё же смутно помнила, что они были, и этого хватало, чтобы сердце у неё сжималось от тоски. Как и Ребекка, большинство актёров сентиментальны и тоскуют по золотым дням юности, когда были уверены, что станут звёздами куда крупнее, чем стали в итоге. Обогнув восточную сторону церкви Святого Марка, они повернули на запад, вышли с кладбища и собрались позади церкви. В южной стене было три двери. По опыту они знали, что левая ведёт в сакристию. Правая служит аварийным выходом из нефа. А дверь посередине выводит в небольшой тамбур, откуда лестница спускается в подвал. По дороге из ресторана Бобби объяснил, как работает полицейский вскрыватель замков пистолетного типа. Он не такой большой, как настоящий пистолет, и не выбивает замок пулями. Вместо ствола и дула у него отмычка, которую нужно вставить в скважину ригельного замка. Потом нажимают на спуск — обычно три-пять раз, — пока все штифты не встанут на линию среза и не освободят ригель. Поскольку некоторые романы Бобби были посвящены преступности и полицейской работе, его добросовестное изучение матчасти познакомило его и с этим устройством, которое он затем раздобыл незаконным путём. В поездках он носил этот инструмент на левой щиколотке, пристегнув ремешком на липучке, — просто на тот случай, если попадёт в руки дурных людей, которые запрут его в комнате без окон, чтобы позже пытать и допрашивать. Выросши в Мейпл-Гроуве, он обзавёлся некоторой паранойей. Ещё при нём был мини-фонарик, который держала Ребекка, направляя луч на замок. Спенсер же просто стоял и смотрел, а именно так и поступает большинство художников-визуалистов, когда сталкивается с ситуацией, где требуется ловкость в обращении с механизмом. Они рискнули предположить, что церковь Святого Марка не оборудована сигнализацией. В наши дни церкви на ночь запирали, а часто и днём, если службы не шли, но сигнализацией их оснащали редко. Хотя фанатики и бродили повсюду в рекордных количествах, те, кто жаждал осквернять алтари, были ленивыми кретинами: обнаружив, что двери заперты, они утоляли свою ненависть, бросая кирпич в витраж или мочась на парадную дверь. Замок поддался. Они вошли внутрь и закрыли дверь за собой, а Ребекка направила узкий луч вниз по бетонным ступеням. Как и в тамбуре, в подвале не было окон, поэтому Бобби щёлкнул настенным выключателем. Внизу зажёгся мутно-жёлтый, неприветливый свет, до поразительности похожий на жуткое освещение у подножия тайной лестницы, которая вела в секретную комнату под амбаром в «Визге, и снова визге». Спенсер, должно быть, тоже уловил это сходство, потому что сказал: — Это не кино. Нет никакого Джудифейса. Ребекка в этом не была уверена. Жизнь часто подражает кино, если только речь не о супергероях или о гигантских рептилиях вроде Годзиллы. Может, Джудифейс существовал; может, нет. Однажды она уже ускользнула от него, в продолжении подожгла мерзавца, а в третьем фильме и вовсе прикончила. Поэтому сейчас она собралась с духом, вошла в образ, стала боевой Хизер Эшмонт, самой стойкой и несгибаемой молодой медсестрой в Америке, мысленно призвала вдохновляющую музыку из финальных титров «Визжи во всю, визжи ещё громче» и повела всех вниз по лестнице. В первой комнате стояли печи, электрощиты и фантастические клубки труб, назначение которых невозможно было бы понять. Из этого помещения вёл коридор, а по обе его стороны находилось по большой комнате. Правая служила хранилищем церковных записей более чем за сто двадцать лет. Там содержалась целая сокровищница сведений о поколениях прихожан, к которой амиго проявляли не больше интереса, чем коровы — к произведениям Достоевского. Комната слева была около сорока футов в ширину и пятидесяти в длину. Именно здесь они когда-то нашли десять людей в коматозном состоянии, лежавших на спине бок о бок; это воспоминание, вновь поднявшееся на поверхность, и привело их сюда нынешней ночью. Сейчас помещение было пустым. Они ходили взад и вперёд, а их голоса отдавались эхом от бетонных стен и потолка, пока они пытались разговором сорвать покровы, скрывавшие подробности их прежнего спуска в эту комнату, когда они были подростками. Ладно, вот в чём дело: в длинном обмене короткими репликами между более чем двумя персонажами указания, кто именно говорит, могут раздражать — особенно когда не так уж важно точно знать, кто что произнёс. Поэтому, хотя для диктора аудиокниги это и создаст непростую задачу, в дальнейшем обмене репликами указания на говорящего опущены. Читатель волен сам вообразить, кто что кому сказал. — В те времена у нас не было никакого пистолета для вскрытия замков. — Он нам и не был нужен. Дверь была не заперта. — Ты это точно помнишь? — Да. Кажется, точно. — Я тоже. Кажется, точно. — Но почему? — В смысле, почему она была не заперта? — Я о другом. Мне интересно… — Что именно? — Почему мы вообще сюда пришли? — Тогда? — Ага. Тогда. — Да, в церковный подвал просто так не забредают. — Не по ошибке. — Разве что напившись. — Мы не были пьяны. — Я и знаю, что не были. — Тогда почему? — Наверное, мы нашли какую-то зацепку, которая и привела нас сюда. — Какую зацепку? — Чёрт его знает. — Эй. — Что? Что такое? — Ко мне что-то возвращается. Кажется… — Что? Выкладывай, амиго. — Кажется, мы за кем-то тайно следили. — В смысле, за тем, кто пришёл сюда? — Тогда ни у кого из нас не было водительских прав. И машины тоже. — Значит, мы следили за кем-то пешком? Так? — Пешком. Да. — За кем? За кем мы следили? — Погоди, погоди, погоди. Мне тоже возвращается. Я вижу… — Что ты видишь? — Осень. Прохладно. Безлунно. — Да. Мы вчетвером идём по Уинклер-стрит. — Тайно следим за кем-то на Уинклер? Нет, там слишком светло. — Мы ещё ни за кем не следили. — А что мы тогда делали? — «Была ночь в одиноком октябре…» — Что? — «В мой самый незапамятный год». — Это По. — «У тусклого озера Обер…» — «В туманной срединной стране Уир». — «У тёмной заводи Обер…» — «В лесах Уира, где бродят упыри». — Вы это серьёзно? Вы двое читали стихи? — Не читали. — Мы много чего учили наизусть. Все четверо. — Да. И иногда обменивались строчками на ходу. — Зачем? Зачем мы это делали? — Мы были гиками. — Мы были безнадёжными гиками. — Всё было настолько плохо? — Ты не помнишь? — Нет. Не помню. Погоди. Может быть. Да! Прохладно, безлунно, По. — Давай, процитируй. — Что именно? — Ну, например, «Спящую». — «В полночь месяца июня». — «Стою под тайной луной». — «Дремотный пар, росист и мглист». — «Струится с золотой каймы». — Ты и правда помнишь. — Мы все помним. — Ну а помнишь, за кем мы следили? — Нет, но я помню когда. — Когда? — Когда мы дошли до кладбища и увидели белого кролика! — Он был весь в чёрном. — Да, но мчался, как белый кролик. — «Я опаздываю, опаздываю на очень важную встречу». — Спешил через тёмное кладбище. — Это был пастор Ларри! — Да, да! А откуда он пришёл? — Откуда-то с юга, шёл на север, к церкви. — Он отпер среднюю дверь сзади и вошёл внутрь. — Он пробыл в подвале минут пять. — Когда он вышел, мы прятались за надгробиями. — Достаточно близко, чтобы слышать, как он бормочет молитву. — По-моему, это была не молитва. — Согласен. Не молитва. — Он бормотал: «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт». — Эй, точно. Почему же я помнил именно молитву? — Может быть, потому что звучал он очень страстно. — Испуганно и умоляюще. — Да. Это слово лучше. «Умоляюще». — Он побежал к пасторскому дому. — Дверь в церковь осталась не заперта. — И мы вошли внутрь. — Мужчины лежали в этой комнате. Десять человек. — На спине, с открытыми глазами, неподвижные. — Мы решили, что они в коме или, может быть, даже мертвы. — Они все были голые. Все ведь были голые? — Да! Теперь я вспомнил. Совсем голые. Жуть. — И разве они не… — Что? — Разве они не были все на одно лицо? Почти одинаковые? — Да. И… О боже. О боже. Я в фильме ужасов. — Что? Что ты вспомнил? — Они были голые и… как будто недоделанные. — Да, да. Какая-то грубая недоработка. — У одного не хватало куска кисти. — Ни у одного не было яичек. И пениса тоже. — У одного лицо было без рта.