иной раз и двадцатка. Ребекка же пользовалась плодами материнского чувства вины: где бы её мать ни жила — в Майами-Бич с Фернандо, в Лас-Вегасе с Энрике или в Сан-Антонио с Алехандро, — каждый месяц она присылала щедрый чек с открыткой, подписанной: « Amor, Madre. » Вооружившись рациями, заинтригованные тайной десяти големов, движимые любопытством и страхом, четверо амиго заняли позиции у здания суда, в парке Свободы, на ступенях библиотеки Легхорна, названной в честь сенатора штата, долгие годы служившего своему краю и горячо любимого людьми, а также на кладбище. Все взгляды были прикованы к пасторскому дому. День ранней осени выдался приятно тёплым, небо было ясным, а штат — как всегда, плоским. Люди занимались своими обычными делами и улыбались подросткам, греющимся на солнце с книгами в руках. Ни один из горожан не мог бы вообразить, что под улицами таятся чудовища, однако они таились. Пастор Тёрнбакл слыл пламенным сторонником теории, согласно которой двенадцать тысяч шагов в день — а лучше больше — укрепляют здоровье и гарантируют такую долгую жизнь, что Бог в конце концов начнёт чувствовать себя обманутым: ведь Он столько времени терпеливо ждал твою душу. По большей части преподобный повсюду ходил пешком, когда занимался церковными делами, нуждами своей паствы, а также личными делами. Он имел обыкновение тянуть за собой двухъярусную тележку с корзинами на колёсах — на случай, если нужно купить продукты, забрать что-то на почте или зайти в винный магазин за хорошим каберне-савиньон и добрым мерло, которые, как предполагалось, будут использованы в воскресенье в качестве вина для причастия. Тем утром пастор Ларри появился в 10:22. Он вышел из пасторского дома, волоча за собой тележку с двумя корзинами. Его тоненькие, как пух, белокурые волосы, круглое лицо, водянисто-голубые глаза и мечтательная улыбка были все на своих местах. Со своего поста на кладбище, когда преподобный направился в её сторону, Ребекка подумала о воздушном шаре с парада Macy’s в День благодарения, который плывёт вперёд так, словно внутри у него ничего нет, кроме подъёмного газа. Сперва он навестил кого-то — вероятно, пожилого прихожанина — в пансионате «Стубблбак», доме престарелых на Каннингем-авеню. Затем зашёл в дом на Мейберри-бульваре, где молодая мать в фартуке и мальчик лет трёх пригласили его внутрь. Потом прогулялся мимо витрин на Капра-стрит и остановился пообедать в кафе «Кливер» на Мейфилд-лейн. Никогда не идя рядом друг с другом, четверо амиго преследовали священнослужителя по разным сторонам улицы: двое шли следом, двое опережали его и старались как могли предугадать его маршрут. Когда он останавливался в том или ином месте, следившие за ним прислонялись к зданиям или находили, где присесть, и снова утыкались в книги. Задача была не из лёгких. Пастор Ларри был одержим своей целью сделать двенадцать тысяч шагов. Он никогда не шёл напрямую из одного пункта в другой. Он петлял по городу пьяным зигзагом, и хотя на лице у него было задумчивое выражение сонной коалы, вцепившейся в ствол эвкалипта, двигался он быстро, таща за собой тележку так, будто собирал души на пороге Армагеддона, когда до огня, который падёт с неба и пожрёт мир, оставалось совсем немного времени. К 4:20 пополудни его верхняя и нижняя корзины были набиты почтой, нескоропортящимися продуктами и вещами из химчистки. Он вернулся в пасторский дом так, словно накануне вечером не носился сломя голову по кладбищу, как человек, за которым кто-то гонится, словно не спускался в церковный подвал и не находил там чудовищ. Уставшая, раздосадованная и недоумевающая из-за того, что Тёрнбакл провёл день так, будто чудовища в подвале церкви не страшнее нашествия мышей, Ребекка подошла к застеклённому информационному щиту перед церковью. Объявления о времени служб и прочих событиях были выложены белыми пластиковыми буквами, вставленными в пазы на чёрном фоне. Сегодня вечером в 7:00 полумесячное собрание «Сострадательных дам Святого Марка» должно было включать в себя обсуждение их «будущих благотворительных дел», что, уж конечно, лучше, чем сборище безжалостных дам возмездия. В это же время должно было состояться собрание «Джентльменов Святого Марка за Иисуса», и вряд ли это была группа, вызывающая сатанинских тварей, лепящая големов из глины или собирающая деньги на создание клонов. Вне всякого сомнения, пастор Ларри будет курсировать между обоими мероприятиями. Когда Ребекка передала эти сведения своим амиго по рации, общий вывод был таков: если попытаться пробраться в пасторский дом в надежде обнаружить там зловещие замыслы, они только зря потратят время. Весь день они пользовались своими устройствами связи осторожно, убавив громкость, но слежка ничего им не дала. Они были разочарованы, потому что не могли знать, что скоро настанет время, когда эти рации спасут одного из них от нападения и, возможно, смерти. Лишённые этого дара предвидения и не подозревая о предвосхищении, которое только что прозвучало в предыдущем предложении, они отправились ужинать в пиццерию «У Адорно». 20 В постели в мотор-отеле «Раскидистые дубы» Некоторые говорят, что сны — это зашифрованные послания подсознания, которое пытается предостеречь бестолкового спящего от разрушительных привычек или от неверных решений, способных серьёзно исковеркать ему жизнь. Если вам снится, будто вы ведёте парусную лодку по морю пылающей водки, где горят паруса, а штурвал так раскалён, что обжигает руки, — возможно, стоит сократить вечернюю норму с пяти мартини до одного. Или, скажем, вам снится, что вы стоите у алтаря в день собственной свадьбы, вокруг поют птицы, кругом в изобилии цветы, а на скамьях сидят все, кого вы когда-либо любили. Жених надевает вам на палец кольцо, вы поднимаете взгляд к его лицу — и видите голый череп, из пустых глазниц которого льётся кровь. В таком случае разумный совет — задуматься, не является ли ваш жених тем самым серийным убийцей, что за последние четыре года расчленил семерых женщин и унёс их головы к себе домой, чтобы выставить в какой-нибудь коллекции. Какова бы ни была ваша теория снов, вы должны понять: в тех снах, о которых сейчас пойдёт речь, скрыты подсказки, которые помогут вам вынести невыразимые ужасы, ещё только грядущие. В ту первую ночь после того, как трое амиго вернулись в Мейпл-Гроув, чтобы спасти Эрни Хернишена, лежавшего в коме, Ребекке Крейн — также известной как нйерК аккебеР — приснилось, будто она медсестра Хезер Эшмонт и идёт сквозь багровое свечение вечных сумерек по бескрайнему кукурузному полю, мало-помалу всё сильнее тревожась. В центре поля стоял громадный дуб. Дерево было, должно быть, футов двести высотой, а крона его раскинулась не меньше чем на сто пятьдесят футов в поперечнике — ничего подобного не бывает у настоящих дубов. Ей хотелось пойти прямо к могучему дереву, но храбрости на такой решительный шаг не хватало, и потому она двигалась кругами, всё кружила и кружила вокруг дуба, с каждым кругом подходя всё ближе. Это было совсем не похоже на медсестру Эшмонт, которая обычно умела жёстко вломить кому угодно. Тревога её постепенно стыла, превращаясь в ужас, хотя вовсе не потому, что она ждала встречи с Джудифейсом. Никакого Джудифейса тут не было. На этом поле вместе с ней находилось нечто куда худшее. Она то и дело оглядывалась через плечо. Но ряды кукурузы были выше её роста и загибались к югу, так что она не могла вглядеться достаточно далеко, чтобы убедиться, что никто не крадётся за ней в последних ведьмовских отблесках дня. Да и сами зелёные стены были так густы, что кто-то или что-то могло двигаться параллельно ей по другому проходу и в любой миг протянуть сквозь стебли руку, чтобы её схватить. Внезапно всё переменилось, и она вышла из кукурузы прямо к самому дубу. Великан казался мёртвым, вздымался безлистым, а дикая вязь его голых ветвей чертила грозный узор на кровавом закатном небе. Узловатый ствол был толщиной с вековую секвойю; если бы кто-нибудь выдолбил в нём туннель, сквозь него могла бы проехать машина. Её ужас превратился в парализующий страх перед неминуемым насилием. На широком стволе участок коры величиной и формой с дверь треснул, раскололся и отогнулся. Под ним древесина затрещала и вдруг рванулась наружу фонтаном опилок, а в образовавшейся полости стоял высокий, мощный мужчина. На нём была та же одежда, что и на Джудифейсе, — рабочие ботинки и джинсовый комбинезон поверх тёплого нижнего белья. Однако этот человек, выходивший из дуба, не прятался за лицом Джуди Гарленд. Когда медсестра Хезер сорвала маску с Джудифейса, тот психопат-убийца оказался ужасно изуродован и дышал через рваные дыры там, где должен был быть нос, но это было ещё не самое страшное. У этого человека череп был так изуродован, словно тыква, над которой природные силы поиздевались куда больше, чем обычно приходится выносить тыквам. Нос у него был, но бугристый и крючковатый — настолько непохожий на нос Тома Круза, насколько это вообще возможно. Рот был вдвое шире, чем полагалось, а зубы — зелёными. Он подошёл к ней и схватил за руку. Она попыталась вырваться, но он был силён. Силён и вонюч. Запах не походил на запах пота — он был одновременно едким и органическим. Она не могла понять, что это. Глубоким, хриплым, влажным голосом он произнёс: — Если ты не вернёшься в Малибу в ближайшее время, то навсегда станешь нашей. Он потащил её по ковру из опилок к полости в дереве, и она пыталась вспомнить, что сделала Хезер Эшмонт, когда Джудифейс хотел затащить её в тайную комнату под сараем, но она была уже не Хезер; она превратилась в легкомысленную блондинку Сьюзи Пеппер из хитового сериала «Враги», такую распутницу, что пошла бы на свидание с парнем, даже зная, что он психопат-убийца, лишь бы он был симпатичным и хорош в постели. Хотя Ребекку почти в девяноста семи процентах её снов тем или иным способом убивали, она ни в одном из них не умирала — ни разу; и всё же сердце у неё колотилось так, будто вот-вот разорвётся, а страх нарастал, превращаясь в бездыханный ужас. Она попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Попыталась снова, и ещё, и ещё раз… …