, страх. И Уэйна Луиса Хорнфлая. Помимо бескрайних равнин с дикой травой, по обе стороны дороги тянулись многосотакровые поля с процветающими посевами. В густом кукурузном поле между рядами двигалась высокая смутная фигура — с такой сосредоточенностью и целеустремлённостью, что было ясно: к кукурузе это не имеет никакого отношения. Несколькими милями дальше Бобби миновал поле пшеницы, рябящее под ветром, и вдали ещё одна высокая тёмная фигура несла огромную косу, словно обрабатывала землю по методам прежнего века, хотя человек этот не обращал на хлеб никакого внимания и, похоже, спешил туда, где рассчитывал собрать куда более захватывающий урожай. Бобби проехал мимо одинокой грунтовой дороги, которая, казалось, вела в никуда, однако по ней к горизонту шагала мрачная фигура с мешком на одном плече — с суровой решимостью. Ни одна из этих фигур не была Уэйном Луисом Хорнфлаем. Бобби-Шэм отлично знал, что ни одна из них — не Хорнфлай. Он также понимал, что человек с таким именем едва ли мог существовать и при этом ускользнуть от всеведущего поисковика Google. И всё же при каждом появлении очередной высокой тёмной фигуры он всё сильнее напрягал своё романистическое воображение, пытаясь представить, как все они могли бы быть Уэйном Луисом Хорнфлаем. Нередко смехотворная, невозможная завязка, казавшаяся мёртвой, как кучка сгнивших тюльпанных луковиц, вдруг давала зелёные побеги, потом стебли, потом роскошные цветы и превращалась в сияющий роман на сто тысяч, а то и на двести тысяч слов. За двадцать миль до Мейпл-Гроува, когда он проезжал мимо ветряной электростанции с башнями в двести футов высотой, большая стая птиц летела там с нелепой уверенностью, где их род летал тысячелетиями. Огромные вращающиеся лопасти познакомили их маленькие мозги с понятием смертности, превратив девяносто процентов стаи в ливень из перьев, крови, рубленого мяса и костяной крошки. Это жуткое зрелище что-то перемкнуло у Бобби в голове. Во тьму проник свет, и он понял . Он не узнал, кто такой Уэйн Луис Хорнфлай, как этот человек выглядит и где его искать. Свет был тусклый — ровно настолько, чтобы дать понять: такой человек существовал и цель, которой был одержим Хорнфлай, страсть, двигавшая им, была жестокой и бессмысленной бойней. Тонкие волоски встали дыбом у Бобби на затылке, ледяной холод стремительно скользнул вниз по позвоночнику, как сороконожка, сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, дыхание перехватило, и яички попытались втянуться внутрь. Это была полная телесная реакция страха — прямиком из бульварного журнала тридцатых годов, разве что тогдашние нормы приличия не позволили бы включить ползущие вверх яички в перечень симптомов. Первым его порывом было развернуть машину, рвануть обратно в аэропорт Индианаполиса, улететь в Калифорнию, а оттуда — в Токио, и уже там выбирать место, находящееся на уютно-безопасном расстоянии от Мейпл-Гроува. Если бы он составлял список своих лучших качеств, героизм не вошёл бы даже в первую десятку. Нет, нет, нет. Он не мог бросить своих амиго. Это были лучшие друзья в его жизни. Они слишком многое пережили вместе, чтобы теперь оставить друг друга, даже если не могли до конца вспомнить, что именно пережили. К тому же, к тому времени, как Бобби доберётся до Мейпл-Гроува, Эрни, может быть, уже выйдет из комы. Может быть, воссоединившись в родном городе, все четверо всё вспомнят, заполнят провалы в памяти. Может быть, окажется, что стёртое из их сознания не имело ничего по-настоящему страшного. Может быть, вечером они пойдут в пиццерию «У Адорно», как часто ходили туда в детстве, если она ещё не закрылась. На этот раз они смогут взять не кока-колу, а пиво или вино. Они будут много смеяться, вспоминать старые времена — теперь все они состоявшиеся люди, и никто уже не ботан. Такое могло случиться. Можно ведь писать свою жизнь, как бодрую художественную прозу, лепить себе будущее. Такое бывало. И правда бывало. Да уж, настолько гладко это, конечно, никогда не происходит, но всё равно он продолжал ехать в Мейпл-Гроув и прибыл в больницу в 4:22, надеясь, что его не зарежут с бессмысленной жестокостью. 8 Лесси возвращается домой У Ребекки Крейн не было собственного частного самолёта, да она и не хотела им владеть, но зато она знала девяносто шесть человек, у которых такие самолёты были. Многие из них были достаточно щедры, чтобы одолжить своё воздушное судно знаменитой актрисе или иной персоне, которую однажды, возможно, можно будет безжалостно использовать для заключения выгодной деловой сделки. В любой момент времени пятьдесят из этих людей угоняли свои самолёты куда-нибудь в далёкие экзотические края, чтобы посетить конференцию, целью которой была разработка политических мер и влияние на законодательство, не позволяющее простому народу истощать драгоценные ресурсы планеты. Из оставшихся сорока шести одни проводили уже третий отпуск за год — в Италии или на Фиджи. Другие использовали свои джеты, чтобы летать туда и обратно в более открытые юрисдикции, где некоторые практики, незаконные в США, не просто терпели, но поощряли и даже официально отмечали пышными тиснёными грамотами или памятными табличками с гравировкой, которые вручал какой-нибудь сердобольный король, мудрый сектантский вождь или благожелательный диктатор, державший эту страну железной хваткой. Хотя владельцы таких самолётов были заняты куда более напряжёнными и важными делами, чем большинство землян, восемь-десять их великолепных летающих машин в любой момент всё равно простаивали без дела. Если ты принадлежал к правильным социальным слоям или хотя бы был «в теме», существовало секретное приложение, которое сообщало местонахождение и статус самолёта любого человека, чьё имя ты в него вбивал. Получив от Бобби-Шэма дурные новости об Эрни Хернишене, Ребекке понадобилась сорок одна минута, чтобы выяснить: один из двух самолётов, принадлежавших её знакомому — технопредпринимателю и начинающему кинопродюсеру Холдену фон Смэку, — стоит в ангаре частного терминала при международном аэропорту Лос-Анджелеса. Один из его бортов, хотя и был полностью готов к вылету, не должен был подниматься в воздух ещё неделю. Через десять минут Холден фон Смэк ответил на её звонок. Через три минуты он великодушно предложил ей воспользоваться одним из своих самолётов. На всей планете не нашлось бы мужчины, который отказал бы Ребекке Крейн в разумной просьбе, и если бы вы хоть раз её увидели, вы бы поняли почему. Даже будучи на два фунта и пять унций тяжелее своего идеального веса, она была сногсшибательна. [Это авторское отступление. Я должен помешать вам прийти к ошибочному и несправедливому выводу о Ребекке. Она не сноб. Она не требует, чтобы её всегда возили частными самолётами, и вообще не предаётся тем высокомерно-аристократическим повадкам, которым, похоже, не могут противостоять многие другие люди её богатства и славы. Она человек земной, скромный, добрый и бескорыстный. Если бы вам довелось встретить её в самых будничных обстоятельствах, провести с ней вечер и по какой-то причине не узнать её, вы могли бы решить, что перед вами продавщица из магазина платьев или швея, хотя и поразительно хорошенькая. Я знаю одну женщину с необычайно проницательным взглядом, которая решила, что Ребекка — та самая сотрудница в боулинге, что выдаёт обувь напрокат; возможно, это поможет вам понять, до какой степени она проста и незаносчива.] [Потерпите ещё один абзац. Когда Ребекка Крейн всё-таки летает регулярными рейсами, у неё нет иного выбора, кроме как брать с собой группу охраны. Эта группа состоит из двух крупных, мускулистых, высокоподготовленных агентов, которые, встреться вы с ними в тёмном переулке или даже на хорошо освещённой улице, скорее всего заставили бы вас наложить в штаны, если бы только покосились в вашу сторону. Это не головорезы; это славные ребята из добропорядочных семей. Просто у них такой взгляд, который они умеют бросать, и такая аура, которую они умеют излучать, что и вызывает у вас бурные кишечные осложнения. Ребекке приходится держать при себе этих джентльменов, потому что в нашем, увы, глубоко неблагополучном обществе куда больше безумных сталкеров, чем вы могли бы подумать, — странных мужчин и даже нескольких неуравновешенных женщин, уверенных, что состоят с Ребеккой в романтических отношениях. Они верят, например, в то, что она не только желает их, но ещё и пообещала оставить им сувенир на память об их времени вместе, и ждут, что она исполнит обещание, позволив им отрезать одно из её ушей и хранить его под подушкой в саше с лепестками роз. В некоторых случаях они рассчитывают на жизненно важный орган, а это уж тем более исключено. На этот раз, если бы Ребекка стала собирать свою охрану и искать рейс, на котором нашёлся бы блок хотя бы из трёх мест подряд, она бы никогда не успела в Мейпл-Гроув, пока Эрни ещё жив. И какой тогда был бы смысл? Никакого.] Вот так и получилось, что она, скромная, как сотрудница проката обуви в боулинге, одна повела свой потенциально взрывоопасный электромобиль через два часа дикого лос-анджелесского трафика — от самого своего дома в Малибу до терминала частной авиации. Как и было обещано, самолёт Холдена фон Смэка ждал её с экипажем наготове, чтобы доставить в сердце страны, где Эрни лежал у самого порога Смерти, а может, уже и за ним, внутри. Самолёт, который предоставил фон Смэк, был не тем гигантским джетом, который он переоборудовал под изысканный интерьер, превратив в воздушную яхту с двумя спальнями, ванными и прочими удобствами. Вместо него он дал ей свой меньший Gulfstream V. Полностью соответствуя своей репутации человека, бесконечно далёкого от высокомерного снобизма, Ребекка была благодарна и за такие условия. Экипаж из семи человек, который был бы на большом самолёте, ей не требовался. Трёх оказалось достаточно — обязательных пилота и второго пилота, а также стюарда в безупречной форме, предложившего ей на выбор три горячих блюда на ланч. Вылет задержался, когда шестеро протестующих выбежали на взлётную полосу, намереваясь угрожать самолётам баллончиками с краской. Изначально они собирались изур