Такое обращение могло сломать любого ребенка. Но только не Якоба. Он словно заново родился, воспрянул духом. С тех самых пор его единственным спасением стал хор. Все барьеры рухнули.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты.

Так говорили о нем все вокруг.

— Прошу всех обратить внимание на меня!

Якоб открыл глаза. Музыка резко смолкла.

— Что-то идет не так. Я слышу фальшивую ноту, она режет мне слух, — дирижер раздраженным движением головы откинул челку назад. Якоб украдкой огляделся по сторонам, пытась вычислить этого безнадежного хориста. Такой обычно стоял в неглаженой рубашке и с вялой осанкой — дирижер должен был быстро поставить его на место.

— Ты, там! — дирижер указал прямо на него.

— Простите? — Якоб откашлялся.

— Отойди назад, — дирижер указал на место в глубине зала. — Ты стоишь не там. Твой голос совершенно не тянет высокие ноты.

Якоб огляделся, не уверенный, к нему ли обращается дирижер или к стоящим позади мужчинам. Это наверняка был кто-то из бубнил в последнем ряду. Из тех безголосых пассажиров, которые плетутся в хвосте, слабейших звеньев хора.

— Вы имеете в виду их? — он осторожно указал пальцем через собственное плечо.

— Нет, тебя! Твой голос постоянно плавает на полтона вверх-вниз. Ты совершенно не контролируешь интонацию... — Дирижер вздохнул. — Попробуй встать к басам, может, хоть там будешь попадать в ноты. — Он указал на мужчину слева от Якоба: — Йеппе, иди вперед. Давай... Попробуем еще раз, сначала.

Руководитель хора взмахнул руками. Va, pensiero зазвучала вновь, а Якоб стоял в растерянности, чувствуя, как взгляды остальных певцов прикованы к нему. Они высокомерно пялились на него, пряча злорадные улыбки за папками с нотами. Он уже знал, что после репетиции они будут шушукаться за его спиной в своих мелких интриганских группках. Станут обсуждать, как этот новенький заявился на первую репетицию с таким важным видом, будто он сам Паваротти[41], а на поверку оказалось, что поет он из рук вон плохо, ха-ха!

Внезапно нахлынули воспоминания. Мучительная боль в горле, сковывающий ледяной холод и полная уверенность в том, что он сейчас умрет...

Ему нужно было бежать.

Он схватился руками за шею, массируя кадык, чтобы унять подступающее удушье, и бросился прочь, продираясь сквозь тесные ряды мужчин. Но никто не уступал дорогу — ему приходилось буквально пробивать себе путь через стену из враждебной плоти. Их рты казались огромными и уродливо искривленными, брызги их слюны долетали до его лица, а их пение громом отдавалось у него в мозгу, пока он наконец не вылетел наружу и дверь с глухим стуком не захлопнулась за его спиной.

Он ошеломленно уставился на закрытую дверь. После столь успешного дня он ожидал избавления. Думал, что спазм, сковавший его голос, исчезнет, и он запоет как прежде.

Он вытащил из кармана телефон и открыл папку со старыми фотографиями. Эти снимки были его единственным оружием, всем, что у него осталось.

За дверью снова зазвучал хор Va, pensiero. Это было чудовищно несправедливо: он стоял здесь, в коридоре, а не в самом центре мужского хора, ведь Va, pensiero по праву была его песней. Он сам был подобен рабам из этого хора — беззащитной жертвой самозваных палачей. А с палачами можно сделать лишь одно, если хочешь вернуть себе свободу.

Они отобрали у него всё. Значит, он отнимет всё у них. У каждого по очереди.

Глава 15

Томми

С той ночи прошло уже больше десяти лет, и поскольку при задержании прибор показал 1,3 промилле, Томми должен был помнить лишь смутные, нечеткие обрывки.

Но он помнил всё.

Он помнил, как брел по темному шоссе с безумно дорогой дорожной сумкой в руке. Помнил дождь — пугающе тихий и одновременно пугающе громкий, он стучал по асфальту, журчал в мокрых полях, шелестел в опавшей листве на опушке леса. Помнил свое отчаянное всхлипывание, когда вернулся к трактиру, но не смог найти машину. Он искал и искал — возможно, прошло всего минуты две или три, пока фары не мигнули где-то в темноте, но ему показалось, что минули часы. Он до сих пор просыпался посреди ночи в холодном поту, заново переживая ощущение того, каким холодным и насквозь промокшим был его пиджак, когда он наконец забрался в салон и сел за руль.

Он помнил, как бешено колотилось сердце под ремнем безопасности, когда он выезжал на дорогу. Как ничего не было видно в темноте, хотя дворники истерично молотили по лобовому стеклу. Помнил облегчение, когда наконец нашёл выезд на шоссе и прибавил газу на разгонной полосе.

Машин на трассе почти не было — обычная будничная ночь. «Ауди» быстро пожирала тридцать с лишним километров, отделявших его от Копенгагена, но мысль о том, что он скоро будет дома, не спасала от нарастающего удушья. Казалось, галстук затянут слишком туго. Он принялся судорожно рвать воротник сорочки, но обнаружил, что галстука на шее нет.