Обладая завидным иммунитетом к подобным ментальным ударам, Клейн сумел вынырнуть из пучины распадающегося рассудка раньше времени. Титаническим усилием воли обуздав рвущуюся наружу потерю контроля, он благополучно дал деру, однако это совершенно не значило, что угроза миновала.

Застыв на стуле и опираясь на спасительную медитацию вкупе с жестким контролем эмоций, он отчаянно боролся с накатывающими одна за другой волнами безумных мыслей. В этой неистовой схватке он отчетливо слышал зловещий хруст собственных лицевых костей, воочию наблюдал, как черные пряди волос бесконтрольно растут и наливаются толщиной, как нечто в груди бугрится, распирая ткань рубашки, а кожа покрывается омерзительной россыпью мясных гранул.

Спустя бесконечно долгие полминуты сыщик наконец-то с шумом выдохнул, почувствовав, как каменное напряжение в мышцах слегка отпускает.

Ему удалось окончательно сбросить с себя тлетворное влияние неполной формы мифического существа Панатии. Более того, он умудрился выудить из этого кошмара крупицу бесценных знаний: суть её нынешнего ранга зиждилась на «Отчаянии», а сама она виртуозно владела искусством сотворения и распространения чумы.

«Срыв в безумие и чудовищные метаморфозы плоти, вызванные прямым зрительным контактом с мифическим существом, несут в себе не только симптомы потери контроля собственной стези, но и отголоски чужого Пути… В свое время „Вечное Пылающее Солнце“ едва не зажарило меня заживо, а теперь я чуть было не обратился „Ведьмой“…» — Клейн опустил голову, придирчиво осматривая свою тушку, после чего заставил и бугрящуюся кожу, и вздувшуюся грудь, и дико разросшиеся волосы благополучно вернуть первозданный вид.

Не владей он талантами «Безликого», ему пришлось бы уповать на то, что мерзкие мясные гранулы со временем сами рассосутся, а вот с остальными уродствами без хирургического вмешательства или чужой магии было бы не совладать.

Не имея в запасе ни секунды на праздные вздохи и глубокомысленный анализ, Клейн неспешно поднялся на ноги. Устремив взор на плотно задернутые темные портьеры, он попытался здраво оценить свое нынешнее, незавидное положение.

Внезапно лицо юноши дрогнуло. Его обостренный слух уловил доносящийся с улицы назойливый, многоголосый шепот!

В этот самый миг ему почудилось, будто в вымершем городке, где еще мгновение назад не было ни души, кроме него самого да «Леди Отчаяние» Панатии, вдруг невесть откуда выросла целая толпа. Люди деловито сновали по проспектам и закоулкам, перебрасывались приветствиями и живо обсуждали насущное: ограничиться ли сегодня покупкой хлеба или же шикануть, прихватив фунт отборной говядины.

Окутанный туманом городок в одночасье задышал жизнью!

Вот только эти размытые, призрачные силуэты даже не думали переступать пороги стоящих по обочинам домов. Казалось, они обречены вечно, словно заведенные, нарезать круги по мостовой. Да и звуки, срывающиеся с их губ, лишь с огромной натяжкой можно было назвать человеческой речью — они куда больше походили на утробное, звериное рычание.

Клейн даже в самых жутких фантазиях не мог вообразить, что за чертовщина творится сейчас снаружи. Юноша кристально ясно понимал лишь одно: эта угроза заставила поджать хвост саму Ведьму полубожественного ранга.

Благоразумно отведя взгляд и погрузившись в тяжелые раздумья на несколько секунд, он беззвучно пробормотал себе под нос:

'Соваться наружу — чистой воды самоубийство…

Но и отсиживаться в четырех стенах нельзя…

Одному богу известно, когда именно густая мгла вновь поглотит багровый диск луны, сорвав оковы с Панатии и вернув ей свободу маневра. Случись это, и при такой пугающе короткой дистанции шансы унести ноги будут равны абсолютному нулю!

Вот только как, дьявол возьми, сменить укрытие, не выходя за порог?'

В звенящей тишине Клейн медленно развернулся, устремив взор в сторону той самой монументальной, непроницаемо-черной древней церкви с острым шпилем.

Если верить откровениям «Леди Отчаяние» Панатии, этот храм был единственным белым пятном на карте городка, куда она так и не рискнула сунуть нос. Стало быть, лишь укрывшись под его сводами, можно было наглухо отсечь её «охотничий» азарт и спастись.

Разумеется, слепо верить на слово коварной Демонессе было бы верхом глупости, однако интуиция подсказывала Клейну: в таких вещах ей незачем юлить. В конце концов, в её глазах он был лишь беспомощной дичью, лакомым куском мяса.

К тому же, в тот самый миг Панатия уже вовсю плела свою незримую паутину, виртуозно жонглируя словами и дьявольским шармом, дабы шаг за шагом загнать жертву в капкан. Обладая непоколебимым высокомерием полубога, она вряд ли стала бы мараться откровенной ложью в столь незначительных деталях. Да и прагматизм диктовал свое: резать правду-матку в такие моменты куда проще и надежнее. Никакого риска, что дичь раскусит фальшь и сорвется с крючка раньше времени.

«Разве что её балансирующий на грани срыва рассудок породил маниакальную страсть ко лжи, в противном случае — словам можно верить…» — будучи припертым к стене и напрочь лишенным альтернатив, Клейн молниеносно принял решение.