— Мой отец механик, он реставрирует старые машины, — продолжала Татьяна. — В каком-то смысле он тоже творческий человек, но разница все же есть, если вы понимаете, о чем я.

— Татьяна! — Хогарт схватил ее за руку. — Довольно!

Больше он никогда и никуда не возьмет с собой эту стерву.

— Дайте вашей дочери договорить.

Боман бросила на Хогарта насмешливый взгляд.

— Хорошо, когда молодые люди полны идей и жажды действия. Многое из этой эйфории жизнь у них все равно отнимет — отчасти и здесь, в академии. Потому что даже живопись — такое же ремесло, как реставрация машин: одна треть вдохновения и две трети пота. Многие приходят к нам свободными художниками, но уходят раньше срока, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла со стола большую фотографию и протянула Татьяне.

— Это снимок с прошлогоднего бала Академии. В начале осеннего семестра в моем семинаре было двадцать участников. Теперь восемь из них уже сошли с дистанции.

На фотографии была группа людей самого разного возраста; каждый — в костюме или вечернем платье. Посередине первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретельках. Рядом с ней стояла женщина, которую Хогарт знал.

— Да это же жена прокурора Хаузера?

Боман взглянула на него с удивлением.

— Вы знакомы с Фридхельмом Хаузером?

— Он… — Хогарт осекся. — Его жена отдала машину в ремонт в мою мастерскую.

— Как тесен мир. — Боман усмехнулась. — Ректор Приола наверняка уже упомянул об этом: он придает таким вещам большое значение. Среди студентов есть не только люди, призванные к искусству, как я их называю, но и представители известных семей. Анне Хаузер — одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анне Хаузер? Ее действительно так зовут? Сейчас он не имел права допустить промах.

— У Академии прекрасная репутация, — попытался он польстить Боман.

— Да бросьте! — Она небрежно махнула рукой. — Скорее дело в том, что живопись сама по себе — занятие завораживающее и притягательное, независимо от происхождения человека.

— А как вы пришли к живописи? — спросила Татьяна.

— Не хочу вас утомлять, дитя мое. Скажу только одно: я чувствовала стремление, похожее на ваше, но для меня целью никогда не были ни карьера, ни создание произведений для других. Мне нужно было выпустить что-то из себя. Моя мотивация отличалась от вашей: дело было не в творческом процессе, а в освобождении. Эту разницу трудно объяснить.

Она ненадолго умолкла.

— В общем, я изучала искусство, написала диссертацию о Дали, получила место ассистента в Академии и к тридцати годам извлекла из себя все идеи и впечатления, чтобы — как я всегда говорю — стать цельным человеком. С годами потребность писать ушла, и я все больше посвящала себя студентам.

— У вас было ощущение, что вы выгорели? — спросила Татьяна.

— Выгорела? — Боман задумалась. — Нет, слово не то. Скорее я была внутренне пуста. Но пуста в смысле завершенности. Знаете выражение: писать, чтобы жить? К тридцати все внутренние стройки были закончены. Я закрыла все темы, которые занимали меня всю жизнь, и они исчезли из поля зрения. Как точно сформулировал Шёнберг? Искусство происходит не от умения, а от необходимости. А мне больше не было необходимо писать. Осталась возможность передавать студентам накопленный опыт — в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

По нерешительному взгляду Татьяны Хогарт понял: она не знает, можно ли что-то на это ответить. Но Боман сама избавила ее от выбора.

— Спрашивайте смело.

— Я не уверена, но звучит немного так, будто вы с горечью переживаете то, что утратили эту необходимость.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал: в этой женщине нет ни капли горечи, хотя ей и приходится жить в инвалидном кресле.

— Горечь — неверное слово, — сказала Боман. — Но вы уловили оттенок, который во мне замечают немногие. Хотя на первый взгляд так не кажется, я человек, которому трудно доверять другим. Нежелание идти на компромиссы и привычка все ставить под сомнение тоже создают свои сложности.

— Но если что-то не складывается, это должно выйти наружу, — согласилась Татьяна.

— Разумеется. Многие мои коллеги — одинокие, замкнутые художники — всю жизнь тащат за собой свой груз и в конце концов уносят его в могилу. В этом смысле для Академии я фигура нетипичная.

Татьяна усмехнулась.

— Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман ей подмигнула.

— Уверена, что да.

Хогарта поразило не только то, что перед ним оказалась такая уверенная в себе женщина, способная так открыто и просто говорить о себе с незнакомыми людьми. Не меньше удивило и другое: в Татьяне вдруг открылась совершенно новая сторона.

Сейчас она казалась куда большим, чем просто девчонкой с пирсингом, басисткой панк-группы, которая тренируется на боксерском мешке и ездит на кроссовом мопеде. Внезапно она стала выглядеть совсем взрослой.