Чем дольше Эвелин разглядывала этого человека в сером костюме-тройке, с сединой, гладко зачёсанной назад, и стаканом виски в руке, тем сильнее его презирала. Но презрение лишь подстёгивало её добиваться оправдания. Хотя бы потому, что она терпеть не могла, когда ей указывали, что и как ей делать.

Эвелин ещё раз посмотрела на снимки, выставленные на столе.

— Если вы так презираете сына, почему держите здесь столько его фотографий?

— Тогда он был ещё славным мальчишкой. А теперь превратился в душевнобольного гомосексуального уродца.

От этих слов Эвелин внутренне — и заметно внешне — вздрогнула.

— Я всегда был человеком ясных формулировок, — отчеканил Рихард фон Коттен. — Иначе моя фирма не оказалась бы там, где она сегодня. На этом всё сказано. Наш разговор окончен. Благодарю за визит.

Оторопев, Эвелин смотрела, как он отпил ещё глоток, подошёл к аквариуму и вылил остаток в воду.

— Но как же?.. — вырвалось у неё.

— Боже мой, не делайте такое лицо. Это виски за пятьсот евро, рыбкам он не повредит.

Этот человек попросту безумен!

Ей давно следовало покинуть жилище этого помешанного. И всё-таки она задержалась.

— Вы всё время говорите о том, что Михаэль гомосексуалист, — сказала она. — На самом же деле он транссексуал.

Фон Коттен протёр пустой стакан салфеткой и вернул в бар.

— Желает он лечь под нож хирурга или нет — какая разница? Он педик. И Иоганн Вульф был педиком.

— Простите?..

Да, фон Коттен и впрямь любитель называть вещи своими именами.

— А вы не знали? Вульф боялся заявить об этом открыто. На деле же был ярче иного парикмахера в Лас-Вегасе. Откуда мне известно? Они с моим сыном много лет состояли в связи.

Тут уж рот у Эвелин окончательно приоткрылся.

Значит, эти двое всё-таки знали друг друга!

Если он повторит это в суде, Михаэлю конец.

— Вы уже делились вашими подозрениями с уголовной полицией?

— Подозрениями? Помилуйте! Но если отвечать прямо — нет, господа в погонах сюда ещё не наведывались. Однако приедут непременно, и когда меня спросят, я не стану скрывать, что мой сын состоял в отношениях с моим начальником отдела разработок.

Эвелин потребовался один глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Но зачем вашему сыну убивать собственного любовника?

Рихард фон Коттен направился к двери, распахнул её и кивнул охраннику — что было равнозначно окончанию встречи.

— Он всегда был болезненно ревнив.

Эвелин получила обратно телефон и минуту спустя стояла одна-одинёшенька под проливным дождём и пронизывающим холодом перед коваными двухметровыми воротами усадьбы. Над ней мигал красный огонёк камеры наблюдения, а у её ног дождевая вода уходила в канализационную решётку.

Проклятье!

Сразу после прощания Рихард фон Коттен распорядился, чтобы шофёр не утруждал себя её доставкой домой на «роллс-ройсе». Она ведь молода, у неё две здоровые ноги, а от небольшого дождя с ней ничего не сделается.

Она укрылась под ветвями сосны и вызвала такси.

Пока ждала, не могла решить, на кого злится сильнее — на Михаэля Коттена или на его отца. Либо парень врёт ей напропалую, либо старик. В любом случае Островский выберет из этого пирога все изюминки и обернёт их против неё.

Сейчас ей хотелось одного: домой, к кошкам, в тёплой вязаной кофте свернуться на диване.

А если ты с Фло в ближайшее время не отыщешь блестящего решения, ты проиграла это дело ещё до того, как оно по-настоящему началось.

В ту же ночь в Дрездене

Спектакль в Земпер-опере подошёл к концу, и публика хлынула к гардеробу. В такую мерзкую погоду каждому хотелось как можно скорее очутиться дома.

Каждому — но только не доктору Биркенталю.

Он прошёл через фойе к одному из небольших стоячих столиков, на которых в антракте был накрыт фуршет, и облокотился о столешницу. Прислуга к этому часу уже убрала остатки бутербродов, расстелила свежие салфетки и расставила вазочки с арахисом. Биркенталь рассеянно зачерпнул горсть орешков, пожевал и снова принялся высматривать в редеющей толпе ту самую длинноногую брюнетку в красном коктейльном платье.

Он приметил её ещё в антракте, но где она сидела во время спектакля — так и не понял. Судя по всему, пришла одна. И пока остальные с воодушевлением обсуждали новую постановку «Тоски», она в одиночестве курила у входа, на холоде.

Биркенталь, по своему вторничному обыкновению, тоже был в опере один — а потому без долгих раздумий вышел к ней и заговорил. Получилась славная беседа об опере. Она курила тонкую сигарету марки «Eve», и он предложил ей бокал шампанского. Голос у неё оказался мягким, ровным, без тени суеты — и при этом удивительно чувственным; в нём угадывался едва уловимый венский говор, который казался ему очаровательным.