Фон Коттен сделал несколько шагов навстречу гостье. Длинные ресницы, полные, красиво очерченные губы. Он уловил едва ощутимый аромат её духов, сливавшийся с запахом дорогого крема в обольстительную композицию.

— Значит так ты теперь выглядишь.

— Я всегда так выглядела, отец.

Он кивнул, припомнив костюмированный бал в его фирме, на который Михаэль явился в женском обличье.Уже тогда он притягивал взгляды всех мужчин в зале.

— Это и есть та личность, которой ты хотел стать, Михаэль?

— Не называй меня так! Меня зовут Кристина, — поправила она. — Ты, видимо, до сих пор гадаешь: переодетая я или всё это всерьёз?

Фон Коттен скользнул беглым взглядом по линии её декольте.

— Я хорошо помню наши долгие беседы, когда ты, рыдая, изливал мне душу.

— Хотел излить! — снова поправила она. — Только ты никогда не слушал по-настоящему.

— Слушал, — ответил он как можно спокойнее. — Ты всегда был андрогинен, чувствовал себя «in-between». — На этом слове он приподнял брови. — Крайне противоречив, наполовину мужчина, наполовину женщина, и никак не мог окончательно определиться. Но, как я погляжу, теперь тебе это удалось.

— Удалось. И без твоей помощи — вопреки всем твоим стараниям этому помешать.

Голос Кристины стал жёстче.

— У тебя никогда не было ни капли понимания. Успех фирмы был тебе всегда важнее. Я даже удивляюсь, что ты вообще приехал. Тяжело было оторваться от своих венских совещаний?

— Значит, тебя всё ещё гложет эта набившая оскомину тема, — раздражённо обронил фон Коттен.

Как же он ненавидел эти разговоры — не мог их больше слышать и оттого все последние годы безжалостно обрывал на полуслове.

— Ты так ничего и не понял, — сказала Кристина. — Не передать, как я тебя за это презираю. Но наконец-то ты нашёл время меня выслушать.

— Прошу, — вздохнул фон Коттен и сунул руки в карманы брюк.

— Власть, слава и то, как ты подаёшь себя на публику, — всегда было тебе важнее всего остального, — выплюнула она.

— Какая театральность! Мне ужасно жаль, что ты родился в семье успешного бизнесмена, а не в нищей семье художников. Только удивляюсь: отчего все прочие сынки миллионеров не превращаются в таких же зверских убийц, как ты? — Голос фон Коттена снова сделался серьёзным. — В моём положении я попросту не мог всегда быть рядом с семьёй.

— Да дело было вовсе не в этом.

В голосе Кристины зазвенела чистая ненависть.

— Да, мать страдала оттого, что тебя не было рядом — ни в дни рождения, ни в праздники, ни на выходных, она тебя и в глаза не видела. Вечно эти совещания, командировки, переговоры с правлением, лицемерные благотворительные приёмы, на которых нас, точно дрессированных обезьянок, выставляли напоказ публике, пока ты обтяпывал свои делишки. И да, у нас водились деньги, и нас с сестрой по очереди воспитывали лучшие няньки-au-pair. Подумаешь!

— Так в чём же тогда было дело?

— Я же сказала: ты меня никогда не слышал! Мне нужно было, чтобы ты принял меня такой, какая я есть! Мне нужна была твоя любовь!

— Ты моё дитя, как я мог тебя не любить? Твоя мать, твоя сестра и ты — вы всегда были единственными, кто был мне дорог.

— Лицемерный ты ублюдок! Я знаю, почему ты пытаешься всё замять.

Голос её сделался тише.

— Не из любви ко мне, а из страха, что я расколюсь, когда загремлю на нары. Ты боишься, что всплывут многолетние махинации со взятками. Ты трясёшься над малейшим пятнышком на репутации фирмы. Подменив меня этой несчастной бедолагой, ты ещё и Хайнриха, Оливию и всю остальную семью втянул — лишь бы наружу ничего не просочилось.

Голос её снова возвысился:

— Тебе кровь из носу нужно сохранить безупречную жизнь. Только так ты увязаешь в этом дерьме всё глубже.

Она положила альбом на комод и сунула руку в сумочку.

Фон Коттен взглянул наверх, на Вермана: тот шагнул было к лестнице, но незаметным жестом хозяин остановил его —пока не вмешивайся, оставайся наверху .

— Всё было бы куда легче переносить, если бы не умерли мать и сестра, а так… это бесконечное одиночество.

Кристина умолкла и вытянула из сумочки маленький серебристый предмет. Лёгкое движение — и наружу выскользнула красная палочка помады, которой она подвела губы.

Фон Коттен на мгновение заколебался:не открыть ли ей правду о матери и сестре? Но смолчал.Сейчас не время — к тому же он поклялся себе никогда не отягощать этим смятённую, хрупкую душу Михаэля.

— Неужели эта жизнь была настолько ужасной? — спросил он вместо этого.

— Ты хочешь сказать — когда растёшь среди разговоров о том, кого Петер Верман прижмёт следующим, кого сведёт в могилу, какого зарубежного политика выгоднее припугнуть, а какого — задобрить щедрым конвертом?

— Стало быть, я вправе предположить, что бумаги, которыми Иоганн Вульф пытался меня шантажировать, он получил от тебя? — фон Коттен снова поднял взгляд.

Кристина улыбнулась.