Покончив с утренней корреспонденцией, фон Коттен занялся открытыми проектами. После смерти Клауса Хинце один за другим погибли — якобы при несчастных случаях — Биркенталь, Шмидт-Ульмен и Зиглер. По крайней мере, ему хотелось верить, что это действительно были несчастные случаи.

Эти люди значили для него больше всех остальных: вместе с ними он когда-то поднимал свою фирму с нуля. Они да ещё несколько посвящённых оставались единственными, кто знал обо всех тёмных делах, что им приходилось проворачивать, — делах, может, и не слишком красивых, но необходимых, чтобы пробиться наверх.

Их утрата стала тяжёлым ударом для всего концерна. Хотя он занимался делами круглосуточно, времени всё равно катастрофически не хватало, и он по-прежнему сидел в работе по самые уши. Лишь ничтожную часть забот он мог переложить на чужие плечи.

Откровенно говоря, мне сейчас совсем не до того, чтобы тащиться в Германию да ещё и возиться с сыном!

Когда самое срочное было улажено, дела вернулись в привычную колею, а несколько собеседований он назначил, фон Коттен закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Они как раз выезжали из Чешской Республики и приближались к Либштадту. До его загородной усадьбы в Бад-Дюрренберге оставалось ещё около полутора часов пути.

Самолётов он не выносил, и тот факт, что усадьба находилась в каких-то тридцати километрах от лейпцигского аэропорта, ничего не менял. К тому же шофёр всё равно одолевал маршрут Вена — Лейпциг меньше чем за шесть часов. Штрафы за превышение скорости фон Коттен оплачивал из карманных денег.

В Бад-Дюрренберге он когда-то вырос, но теперь поместье с виллой и лесным озером служило лишь летней резиденцией, где он дважды в год проводил по нескольку недель. Один раз — весной, когда всё цвело, и второй — когда осень окрашивала пейзаж в оранжевые, жёлтые и бурые тона, а ветер гнал палую листву над водой.

В середине марта, как сейчас, он уже давно здесь не бывал, но если сын настаивает именно на этом месте встречи — что ж, его это вполне устроит.Или правильнее сказать — дочь? Так или иначе, лучшего случая снова прибрать его к рукам не представится. И на этот раз Михаэлю удрать не удастся. Уж об этом позаботится Верман.

Тот уже ждал в усадьбе. Верман вылетел первым утренним рейсом из Вены в Лейпциг, чтобы в Бад-Дюрренберге сделать все приготовления. Когда фон Коттен передал ответственность за Михаэля Оливии, Томасу и его санаторию, всё пошло наперекосяк.

Грубейший просчёт! Нельзя было снимать Вермана с этого проекта. Человек, работавший на израильтян, владевший крав-мага во сне, в прошлом охранявший по линии министерства внутренних дел иностранных послов и по-настоящему загоравшийся именно тогда, когда другие опускали руки, — такой человек был словно создан для поручений, которые на него возлагал фон Коттен.

Шурин Хайнрих более двадцати пяти лет назад увидел Вермана в деле на приёме в венском Хофбурге — и порекомендовал. Фон Коттен сразу почуял в нём жёсткость и беспринципность — человека, не задающего лишних вопросов и безоговорочно исполняющего любую задачу, — и переманил его в свою рождавшуюся бизнес-империю.

Верман обходился дорого, зато был абсолютно лоялен и стоил каждого цента. С тех пор начальник службы безопасности был связан с семьёй не менее прочно, чем она с ним: если бы полиция однажды добралась до фон Коттенов, Верману пришлось бы туго наравне со всеми.

Но этого, к счастью, не случится — и нынешнее дело мы тоже возьмём в руки. Хорошо, что Верман снова в игре. Михаэля нужно найти и раз и навсегда убрать с глаз публики.

Фон Коттен допил кофе и затушил тлеющий кончик сигары. Затем снова уставился в окно и погрузился в раздумья. Через какое-то время он заметил, что машина замедляет ход. Они подъехали к большим двустворчатым воротам поместья, которые уже автоматически распахивались им навстречу.

Изящными литерами слова «фон Коттен» красовались как на мраморных колоннах, так и на кованой арке над ними. После женитьбы на Лилиане фон Коттен дождался смерти родителей, а затем велел демонтировать всю допотопную систему наблюдения, разбить новые клумбы, посадить деревья — и переименовать имение в «фон Коттен».

Старинный австрийский дворянский титул значил для него куда больше, чем бесславное военное и позднейшее штазиевское прошлое отца. К тому же этим он хотел сделать приятное Лилиане. И, не в последнюю очередь, такой шаг был недвусмысленным сигналом тестю: он причисляет себя к семье жены. Это и сделало его идеальным преемником, готовым принять дела Альфреда фон Коттена.

Шофёр повёл «роллс-ройс» между деревьями по асфальтированной аллее к дому и остановился на разворотной площадке перед парадной лестницей. Посередине высился фонтан с пустой чашей, в которой скопилась прошлогодняя листва.

Вилла, была трёхэтажной, насчитывала добрую дюжину комнат, и к ней примыкало отдельное крыло, в котором прежде размещалась прислуга. Теперь, однако, оно служило совсем иным целям, о которых, кроме самого хозяина, знала лишь горстка людей.