— Она стоила больше. Намного больше, — сказал я. — Я бы сделал что угодно, лишь бы она осталась жива.

Эммерих сказал:

— Ну… ценность — в глазах смотрящего. Есть важные посетители, которые будут очень недовольны, если впредь не увидят её среди Отбора. Но скауты уже заняты поисками. И в конце концов, как я говорил, даже самый желанный Мужик — всё равно не больше чем Мужик. Найдётся другой, который вызывает экстремальное желание. И не один. Дюжина. Потом будет сделан выбор. А пока, уверяю вас, есть и другие — они принесут вам удовлетворение столь сильное, столь полное, что это превзойдёт ваши самые смелые мечты.

Я не видел смысла говорить ему, что он — зло, и что глубина этого зла сделала его безумцем, таким же сумасшедшим, как любой человек за всю историю. Он верил, что превзошёл человеческую природу, и в этом заблуждении уже наполовину подходил к солипсизму — странной убеждённости, что реален только он один, а все остальные люди — лишь плоды его воображения или эйдолоны, проецируемые в Оазис какой-то высшей силой, чтобы служить ему, как он пожелает. Его нельзя было ни пристыдить, ни даже смирить словами. Самые жестокие угрозы не могли его встревожить. Нож у горла был бы для него лишь возможностью доказать собственную неуязвимость: ведь никакой жалкий металлический инструмент не способен пролить кровь божка.

Я был поборником закона (aluf shel halakha), хранителем естественного права (Legis naturalis propugnator). Я никогда не просил себе ужасной роли бича. Но я не мог просто отстегнуть значок с рубашки и уйти: он был приколот к моему сердцу. Не заботясь о том, что звук разнесётся далеко в этом крепком и хорошо изолированном здании, я трижды выстрелил в Боди Эммериха. Пули сделали с ним то, что пули делают с любым.

| 35 |

В круглом вестибюле с позолоченным, инкрустированным сапфирами потолком и с хитроумными хрустальными стенами преломлённый свет рассыпался призмами и ложился на нашу кожу радугами.

Пантея обошла сканер отпечатков и положила ладонь на дверь в крыло, где держали Особые подборки. Электронный замок отпустил — дверь открылась.

Коридор, менее роскошный, чем те, по которым мы проходили раньше, обслуживал двенадцать небольших люксов, каждый — с крепкой дверью и электронным замком. Здесь мы обнаружили, что Бриджет и я теперь тоже можем распахивать их настежь, как это делала Пантея, и нам не нужно произносить «Сезам, откройся».

Наши способности созревали, чтобы мы смогли выполнить задачу, поставленную перед нами. Я был взволнован — и одновременно насторожен, потому что пути назад к тому Куинну, каким я был, уже не существовало, стоит нам до конца стать тем, во что мы становились.

Теперь, когда Энни Пайпер была мертва, в этих комнатах находились шесть женщин и трое мужчин. Сначала они выходили с опаской, уверенные, что их вызывают в люксы посетителей, чьи желания могут включать унижение или физическую боль. До наступления ночи они были приучены держаться наготове, чтобы ими могли воспользоваться посетители или Боди Эммерих — возможно, и безжалостные врачи, жившие в этом месте, и кто-то ещё. Все они были одеты скромно и в белое — чтобы лучше изображать чистоту и невинность, которые особенно распаляли тех, кто приезжал в эту далёкую выгребную яму порока, чтобы издеваться над ними.

Как и обещал Эммерих, они были неестественно прекрасны — но не в дерзком, похотливом смысле. Неземные. Элегантные. Ни одна не выглядела болезненно худой или хрупкой, но каждая всё равно казалась нежной, ломкой. В их глазах стояла бездонная печаль — и вместе с тем они сияли умом и вызовом. Когда мы распахивали двери их комнат, они не сразу понимали наши намерения и могли лишь предположить, что мы пришли быть их безраздельными хозяевами. И всё же они не опускали головы покорно и не дарили нам удовольствия очевидного страха — того, чего жаждали те, кому они привыкли служить.

Они выглядели загнанными — и как иначе? — но это были люди той породы, которая по всему этому измученному миру и во все времена имела характер выдержать, выжить в лагерях перевоспитания и на каторжных работах, где гибло столько других, а потом встать перед судом и свидетельствовать против тех, кто их поработил и пытал. Такой характер был в них не вопреки красоте, которая могла бы облегчить им путь по миру, — он был бы в них и без этой красоты. И если бы мы не явились, Боди Эммерих в конце концов, к своему удивлению, узнал бы, что одна из этих — та, о которой он думал, будто она рождена, чтобы её снова и снова ломали для чужого удовольствия, — не сломлена вовсе и дождётся идеального мгновения, чтобы сломать его так же основательно, как я сломал тремя пулями.