Очередь быстрых винтовочных выстрелов обрывает мечтательность Орландо. Он инстинктивно приседает, но стреляют не по нему. Крики режут ночь — такие острые от боли и ужаса, что кажется, вместе с ними должны вспыхивать тонкие, как кремень, искры света, пока эти крики, проходя, будто правят и затачивают всё на своём пути. Ещё выстрелы и предсмертные вопли позволяют ему — по наитию и догадке — определить, где происходит бойня. Он выхватывает свой SIG P245, перепрыгивает через водоотводную канаву и торопится сквозь дождь, тьму и деревья — в их упорядоченном, но бесполезном изобилии.

Жизни ты можешь избегать, но смерти не избежишь

Майкл знает: это предприятие погубили чиновники — власть у них была немалая, а мудрости никакой; его разорила нехватка воды, а теперь оно тонет в потопе, который никто даже не попытался направить в водохранилища. И всё же, когда он крадучись пробирается между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прижимаясь спиной к стене первых, строения кажутся ему чем-то большим, чем просто заброшенные коробки из бетона, вагонки и гофрированного металла: словно здания во сне — одновременно обыденные, как офисные, и в то же время зловещие, как храмы богам, неизвестным на Земле.

Глаза у него полностью привыкли к темноте. Фонарики, валяющиеся в грязи возле четверых убитых, мимо которых он только что прошёл, и лучи, скользящие по лужам, ничуть не испортили ночного зрения: он щурился, не позволяя свету взять верх. И всё равно густая мгла не проясняется до конца, и снова и снова он замирает, уловив тёмные фигуры, которые оказываются призраками.

Когда он был совсем маленьким — на четвёртом и пятом году жизни, — он боялся темноты. По причине, понятной лишь его надломленной матери, Бет, она мучила его настойчивыми уверениями, что отец, Лайонел, раздавленный городским грузовиком ещё до первого дня рождения Майкла, вернулся из мёртвых. Она говорила, будто Лайонел — уже гниющий, кишащий червями — по ночам следит за их домом, жаждет схватить сына, утащить обратно на кладбище и спустить в могилу, в тот гроб, из которого он выкарабкался, раздирая крышку когтями. Твой отец — злой и завистливый человек. Он не хочет, чтобы ты нюхал цветы, когда он уже не может; его бесит, что ты ешь пирог, когда он больше не способен ни почувствовать вкус, ни проглотить ни крошки. Если осмелишься выйти один после заката, рассвета ты уже не увидишь. Возможно, стук в окно был всего лишь мотыльком, которого тянуло на свет, а странные шорохи на крыльце — енотом, обшаривающим всё подряд по своей енотьей привычке, и, возможно, грохот на крыше устроила соседская кошка, гоняющая крысу, — но Мать всегда знала: это Лайонел пробует оконную защёлку, дверной замок, прикидывает, не годится ли дымоход как вход в дом. Слишком маленький, чтобы понять: его мать в лучшем случае психически больна, а в худшем — получает удовольствие, мучая ребёнка и загоняя его в нервную покорность, он прожил те два последних дошкольных года у неё под пятой и в тихом ужасе перед закатом. Чтобы придать правдоподобия своим бредням о ходячем мертвеце, она заплатила слесарю: на переднюю дверь поставили два засовных замка и на заднюю — тоже два, а на окнах усилили все защёлки. Каждый день, ещё до темноты, она совершала с Майклом ритуальный обход дома — проверяла, что каждый замок и каждая защёлка заперты. Она плотно задёргивала шторы, чтобы завистливый мертвец не мог увидеть сына и чтобы это зрелище не разожгло в нём ещё более яростную страсть к воссоединению. Маленький Майкл спал с ночником, а когда просыпался после полуночи, сгустившиеся тени в том или ином углу или тьма за приоткрытой дверцей шкафа принимали облик человека, на которого он мог смотреть десять минут, двадцать, полчаса, боясь движения, которое подтвердит: отец проник в дом.

Почти сорок лет спустя, давно избавившись от страха перед ходячими мертвецами, Майкл всё же настороженно относится к призракам, которые рождает эта дождливая ночь, потому что один из них может оказаться не призраком, а человеком с оружием. Дойдя до конца длинного здания, он смотрит на север — мимо заднего фронтона «Целых фруктов», — потом на юг, вдоль тыльной стороны «Специальных продуктов». На западе по-прежнему тянется бесконечная вереница мёртвых деревьев. Этот вид всё сильнее угнетает его, словно подтверждая теорию о том, что есть люди, которые создают и строят, и есть люди, которые умеют только разрушать — и вторые побеждают, потому что их работа требует меньше мысли и труда.