И теперь все, что мне осталось — это кричать и выть от безысходности. Потому что внутри меня медленно, но неизбежно умирало ненужное более никому сердце. Меня не любили. Лишь пустили в расход, как пушечное мясо. Как инструмент мести. Как пешку, которой не жалко было пожертвовать во имя по-настоящему дорогого человека.

— Мама! Мамочка! — плакала я горестно, цепляясь за плечи женщины, которая продолжала крепко меня обнимать, гладила по волосам, по спине, целовала мокрые от слез щеки и шептала, что все будет хорошо.

А меня все больше засасывало в пучину персонального чистилища. И теперь собственный плач казался мне самым унизительным звуком, что я только слышала в жизни.

Я ведь верила им...

Я отдала им все...

А они смеялись надо мной!

— Боже, я хочу умереть, мам! Я не выдержу этого..., — я вцепилась в родительницу, как клещ. Как утопающий за пену морскую.

Дрожала всем телом. Зубы стучали нервно, отбивая реквием по всем моим мечтам. И только объятия мамы, как якорь, еще худо-бедно удерживали меня оттого, чтобы окончательно не улететь в бездну безумия.

— Мамочка! Мне так больно! Помоги мне..., — стонала я в сипло.

А она шептала мне слова поддержки. Она не винила меня ни в чем. Она после всего, что со мной сделали, не отвернулась от меня с брезгливой гримасой ужаса на лице.

— Тише, мое солнышко. Тише! Я здесь. И я, конечно же, помогу тебе. Вместе мы справимся. Я не дам тебя в обиду этим скотам. Слышишь?

— Они вернутся. Они добьют меня, мама! — еще горше заплакала я.

— Не добьют, — жестко отчеканила женщина, а затем отвела меня в комнату, где уложила на кровать, обняла крепко-крепко и дала прореветься до последней капельки слез. Но они не кончались. Я сорвала голос. Я сошла с ума от горя и стыда. Я искусала до крови губы.

Я разбилась!

А потом представляла, что ждет меня, когда эти гады снова ворвутся в мою жизнь, и вновь заходилась плачем. Потому что понимала — они будут трепать меня до тех пор, пока полностью не уничтожат. И тогда я...

Боже!

Я не выдержу!

— Нет, нет, нет..., — лихорадочно затрясла я головой, — они вернутся, они найдут способ завершить начатое. Все пострадают! Все! Из-за того, что я оказалась такой наивной, непроходимой идиоткой!

— Ничего у них не получится, девочка моя. Я обещаю тебе. Ты веришь мне?

— Мама! — скулила я, желая расковырять себе грудь и выдрать наживую, визжащую от мучительной агонии мышцу.

— Веришь? — надавила на меня еще сильнее женщина и чуть встряхнула за плечи.

А я всхлипнула и закивала, согласная уже на все. На все на свете. Только бы не встречаться лицом к лицу со своими мучителями. Никогда!

— Дочь, мы им отомстим!

— Нет...

— Да!

— Не смогу! Не переживу, если снова увижу их.

— Об этом позабочусь я. И Михаил. Поняла?

— Но...

— А ты уедешь.

— Найдут…, — вновь в ужасе затряслась я.

— Мы тебя спрячем, доченька.

— Все равно, они...

Мама покачала головой. Ее лицо было спокойным, но в глазах пылал холодный, беспощадный огонь. А затем она опустила руку в карман и выудила из него конверт. И вопросительно на меня посмотрела.

— Ты готова делать все так, как я тебе скажу, дочь?

— Готова, — в полубезумии прошептала я, понимая, что мне больше некому верить, кроме нее — единственного родного на этом свете человека.

— Тогда слушай внимательно. Ты уедешь. Сегодня же. Далеко-далеко. У тебя будет новая жизнь. Новый город. И новый институт. Мы заметем все следы. А еще заберем у этих тварей саму возможность опорочить твое доброе имя.

— Что? — охнула я и затравленно нахмурилась.

— Отныне тебя будут звать Мария Смирнова, — и мама только сейчас открыла конверт и протянула мне паспорт. Я развернула его в недоумении и уставилась на собственное фото рядом с новым именем.

Я подняла на мать полные ужаса и замешательства глаза — они, наверное, были огромными, как у загнанного зверя, в которых отражалась вся моя разбитая жизнь. Но я все же рискнула спросить:

— А что вы им скажете?

Мама посмотрела на меня прямо, спокойно, жестко и с холодной решимостью, от которой у меня по спине пробежал не холодок, а странное, горькое облегчение, что наконец‑то кто‑то будет сражаться за меня.

До последнего вздоха!

— Что ты все узнала, Милана. Напилась с горя. Села за руль пьяная, в попытке убежать от действительности, и...

— И что, мам?

— И разбилась насмерть.

В комнате повисла звенящая, колючая, распарывающая на части тишина. Я слышала, как истошно вопило мое сердце. Как стучало вскипевшая кровь по вискам. Как я выгорала изнутри до самого основания. Пока меня окончательно не стало.

— Ты согласна, дочь? — уперлась в меня пристальным взглядом мать.

А я кивнула. И добровольно позволила выстрелить себе в голову.

— Да, мама. Я согласна.

***

Чудесные мои!