Кастор блевал, извергая слизь из глазных яблок, сперму, дерьмо и куски сломанных зубов в лицо брата. Пустая глазница заполнялась блевотиной и переполнялась, как засорившийся унитаз. Поллукс крутил и тянул сильнее, пока не почувствовал, как что-то очень большое и очень жизненно важное в промежности Кастора треснуло. Наступила внезапная шокирующая тишина, как будто этот треск был сигналом.

Это должно быть была поддерживающая связка, - молвил голос, изрыгающий случайные факты в голове Кастора. - Она соединяет основание твоего полового члена с лобковым симфизом, удерживая пенис близко к телу, когда ты достигаешь эрекции. Ай!

Кастор посмотрел вниз на Поллукса. Его ухмылка была широкая и дикая, как у акулы.

Поллукс посмотрел вверх на Кастора... или, по крайней мере, его оставшийся глаз посмотрел на брата.

- Я хосю, - мечтательно потребовал Кастор. - Я хосю сфои яйса насат.

Я хочу свои яйца назад.

- Атдай мне маи супы, - ответил ему Поллукс.

Отдай мне мои зубы.

Кастор засунул руку в рот Поллукса, захватил и дернул вниз сильно, вывихивая челюсть, а затем его пальцы пробрались к раздробленным осколкам зубов и проникли в горло его близнеца. Задыхаясь, но такой же безумный, Поллукс сжал кулак и вонзил его в задний проход Кастора. Он толкал, напрягался до запястья... а затем еще дальше.

А затем наступил бардак.

* * *

Дверь комнаты открылась, и один из Четырех Последних Апостолов вошел - фигура в безвкусной маске манекена и черной рясе. Дверь оставалась открытой. Большинство движений прекратилось несколько минут назад. Большинство, но не все. Признаки жизни еще остались. Поперек маски Последнего Апостола витая паутина букв выводила слово "Слава". Слава подошла к братьям. Ноги фигуры были скрыты подолом рясы, и поэтому казалось, что она скользит, точно фантом. Она бесшумно прошла над пятнами крови, полутонами, перевернутыми вопросительными знаками и причудливыми каракулями, похожими на вычурные подписи, и случайными фрагментами плоти: сустав пальца, ноздрю, половину языка.

В воздухе витал любопытный запах. Как в мясной лавке. Более причудливый ум остановился бы на мгновение и задумался о природе массы плоти посреди комнаты, об источнике крови. То были близнецы, люди, рожденные из одного яйца. Когда-то их клетки были единым целым, пока они не разделились в утробе матери и не стали развиваться по отдельности. Их ткани развивались независимо, хотя они отражали друг друга, пока не выросли в плод: отдельные руки и ноги, отдельные гениталии, отдельные легкие и печень, отдельные лица. Более причудливый ум мог бы посмотреть на груду мышц, костей и скопления жидкостей, и подумать, что эти тела вспомнили свое изначальное состояние и ужасно стремились достичь его снова, чтобы больше никогда не разделиться. Снова стать единым целым и действовать в соответствии с этим стремлением с помощью инструментов, предоставленными эволюцией.

Зубы и ногти.

Слава не была капризной. Из-под рясы показался спичечный коробок. Глазница открылась, морщась, как половое отверстие какого-то отвратительного глубоководного существа. Сломанные пальцы подергивались, подобно лапкам какого-то крупного насекомого, раздавленного каблуком. Легкое раздувалось, со свистом проходя через новые отверстия.

Стон.

По крайней мере, один из них был до сих пор жив.

Возможно, оба. Трудно было сказать.

Отсюда и спичечный коробок.

Щелк.

Вздох, такой же глубокий, как и безысходность.

- Ладно, слушайте, - сказал Ученик. - Вы занимаетесь этим уже час, и я не могу уследить за тем, кто что проглотил, и кто что засунул, что куда... поэтому у нас будет "вот это поворот", внезапная смерть по принципу "победитель получает все".

Слава зажгла спичку.

- Bы, должно быть, знакомы с тем, как это работает.

Слава бросила огонек в груду плоти. И кто-то - неясно, кто именно - отчаянно попытался спасти единственное, о чем он когда-либо заботился. Bсхлипывая, начал тащить себя к двери.

В темноте, видимой только камерой ночного видения, установленной высоко в стене, он, наконец, поддался своему голоду и укусил левую грудь мертвой девушки, кровь с молоком наполнили его рот. В другом месте в темноте заплакал младенец.

По наблюдению по прямой трансляции с камеры, работающей при слабом освещении, время в правом нижнем углу экрана показывало пятьдесят один час и сорок семь минут. Он присосался к холодной, липкой плоти распухшей груди трупа, вытягивая равное количество застывшей крови и свернувшегося молока, заглатывая их до отказа.