Лицо Владимира Феофилактовича вытянулось. Тревога сменилась недоверием, а затем робкой, осторожной надеждой. Ювелирное дело! Это звучало солидно, благопристойно и идеально вписывалось в его мир.

— К ювелиру? — пробормотал он, возвращаясь к своему креслу и грузно оседая в него. — Но как же... Откуда у вас такие связи? Это ведь замкнутая гильдия, туда с улицы не берут.

— Мир не без добрых людей. Кое-кто заприметил мою хватку, замолвил словечко, — туманно, но уверенно ответил я. — Меня готовы взять подмастерьем. Испытать. Это мой шанс выбиться в люди, Владимир Феофилактович. Ремесло в руках иметь. Золотое ремесло. Вы же сами нас всегда этому учили. Неужто вы своими руками этот шанс у меня отнимете из-за пустых страхов?

Тут я ударил по его больному месту — по педагогическим идеалам. И это сработало.

— Хорошо... — Он открыл ящик стола и достал стопку плотной бумаги с гербами. — Выписывается особый билет на бланке нашего приюта. Фотографических карточек к нему не прилагается, посему придется описывать вашу наружность словесно. И к какому именно мастеру вы едете? Мне нужно вписать имя нанимателя в бланк.

— Имя скажу чуть позже. — Я спокойно обошел его очередную преграду. — На днях должны сказать и точный адресом мастерской, тогда все и впишете. Опишите пока приметы, чтобы бумага была готова.

— Да-да... — Он обмакнул перо в чернильницу. — Рост... два аршина с вершком. Волосы русые. Глаза серые... В полицию вам идти не нужно, но по приезде в Москву вы обязаны явить сей билет местному околоточному надзирателю. Иначе загребут как бродягу! Вы меня слышите, Арсений?

— Слышу. Явлю, — кивнул я.

Директор отложил перо. Он все еще выглядел разбитым и сомневающимся. Я сунул руку во внутренний карман, достав три синие пятирублевые ассигнации.

— Вот, Владимир Феофилактович. — Я положил пятнадцать рублей прямо поверх его гроссбухов. — Чуть не забыл. Это на хозяйство. В помощь, так сказать. Даше я сегодня отдельно семь целковых дал на закупку еды, так что кухня на днях пустовать не будет.

— Благодарю вас... Арсений, — тихо, не поднимая глаз, произнес директор.

Я лишь скупо кивнул, как равный равному.

И уже взялся за холодную медную ручку двери, но на секунду обернулся.

— И еще одно, Владимир Феофилактович. — Мой голос прозвучал тихо, но веско. — Пусть наш разговор о билете пока останется сугубо между нами. Ипатычу и остальным знать об этом ни к чему. Меньше знают — крепче спят.

Директор приюта, чья рука как раз рефлекторно поглаживала внутренний карман сюртука, где теперь грели сердце пятнадцать рублей, солидно кивнул.

Выйдя из кабинета, я вышел из приюта и, обойдя, нырнул в переулок, в дверь черного хода. Которая была просто прикрыта. Сверху, из-под самой крыши, доносился гул голосов, возни, и тянуло теплом.

Я отворил тяжелый люк и невольно замер на полпути, с удовлетворением оглядывая наши владения.

Васян не подвел — глина от артельных печников оказалась выше всяких похвал. Мелкая, чистая, как пудра. Прямо посреди чердака в старом деревянном корыте Кот и Спица деловито замешивали ее с водой до состояния густой, вязкой сметаны.

Остальные, вооружившись деревянными лопатками и просто голыми руками, густо обмазывали стыки железных труб, загнанных в старые кирпичные дымоходы, и тщательно забивали глиной малейшие щели в обрешетке.

Но главное — печи. Массивные чугунные агрегаты уже были установлены и жарко растоплены: пузатая ирландка с затейливым литьем и плоская железная плитка. Огонь внутри гудел, пожирая дрова, и толстый металл щедро отдавал жар.

Впервые за все время нашего существования на этом чердаке было по-настоящему тепло и сухо. Наше пристанище на глазах превращалось в дом.

— Сень, принимай работу! — Васян, перемазанный рыжей глиной по самые брови, довольно осклабился, вытирая руки о штаны. — Тяга — во! Гудит, как паровоз на Николаевском! Ни дыминки внутрь не идет.

— Молодцы, орлы, — искренне похвалил я, проходя к теплу и грея озябшие руки над раскаленной чугунной крышкой. — Теперь хоть жить можно по-человечески.

Но расслабляться было рано. В тепле чердака мой мозг снова переключился на сукно!

Оставлять такой дорогой товар внизу, в сыром сарае, без пригляда было чистым безумием.

— Так, — скомандовал я, хлопнув в ладоши. — Васян, Кот, берите еще двоих покрепче из приюта. В сарае рулоны с сукном, тащите их сюда.

Парни, кряхтя, нехотя оторвались от теплой печки и потянулись к лестнице.

Через десять минут на чердаке раздался глухой стук. Тяжелые фабричные поставы, обернутые плотной рогожей, легли на доски.

— Ух, тяжеленные, заразы... — выдохнул Кот, утирая пот со лба.

Я похлопал по плотному, дорогому рулону.

— Пусть пока здесь полежит. Жрать оно не просит. В тепле и сухости ему ничего не сделается. Может, найдем покупателя повыгоднее, посговорчивее. А может... — я задумчиво прищурился, прикидывая в уме варианты, — может, и сами в дело пустим. Посмотрим.

Парни продолжили таскать, и за час приволокли все. А после с удовольствием развалились на чердаке.