После удушливого полуподвала петербургская улица обрушилась на нас промозглой, ледяной сыростью.

— Митрич, — задал я прямой вопрос, перекрывая шум ветра. — Давно знаешь этого Спироса? Не сдаст он нас легавым при первом же шухере? Товар-то у нас теперь пойдет горячий.

Старик глухо кашлянул в кулак, на ходу высекая искру и раскуривая свою вечную козью ножку. Огонек на секунду выхватил из темноты его изрезанное морщинами лицо.

— Не боись, Сеня, — сипло ответил он, выпуская струю едкого дыма. — Я Спиридон Георгича, почитай, двадцать лет знаю. Контрабандист чистой воды. Я для него по ночам с финских шхун тюки возил да в протоках прятал.

Митрич сплюнул в грязную лужу.

— Легавых он сам как огня боится, у него на них зуб величиной с Исаакий. Так что нас точно не сдаст — ему это поперек горла выйдет. Но вот в торге... палец ему в рот не клади. По локоть откусит.

Я понимающе кивнул. Вывод напрашивался сам собой, греку доверять можно — полицейских он ненавидит не меньше нашего. Но в финансовых делах выжмет из нас все соки, если дать слабину.

Предложение Спироса было идеальным. Чтобы получить за золото настоящие, серьезные деньги — сотни, а может, и тысячи рублей, — надо ехать в Москву. Здесь, в столице, любая дорогая вещь с вензелем или историей была билетом на каторгу. В Москве же через проверенных ювелиров грека я смогу сбыть этот хабар чисто и безопасно.

Идея была блестящей. Но в ней зияла одна огромная, непреодолимая дыра.

Мое тело.

Я опустил взгляд на свои руки, на стоптанные ботинки, хлюпающие по грязи. Мне пятнадцать, ну, может, шестнадцать уже. Что будет, если я приду на Николаевский вокзал и попрошу билет на московский поезд? Одинокий мальчишка, без родителей, с деньгами в кармане — это разговор в околотке. Без документа и тем более паспорта. Загребут за бродяжничество, обыщут, найдут золото... И все. Конец игры.

Чтобы вырваться за пределы и начать вести серьезные дела в других городах, мне позарез нужен был документ. Вид на жительство, увольнительное свидетельство или полноценный паспорт, в который будет вписано мое имя и который даст мне право свободно передвигаться по империи.

А кто может выдать такую бумагу сироте? Кто может поручиться за меня перед государством?

Ответ был только один: Владимир Феофилактович.

Расставшись с Митричем у дверей трактира, я в одиночестве зашагал вперед.

Путь мой лежал на Гончарную улицу, в знакомый полуподвал.

Спустившись по истертым каменным ступеням, я толкнул разбухшую от влаги дверь. В нос тут же ударил привычный запах кислого щелока, дешевого мыла и мокрой ткани. В комнате, как всегда, висели ряды влажных простыней, за которыми скрывался жилой угол.

Я откинул влажную ткань и шагнул в тускло освещенную каморку.

Пелагея сидела за столом, сгорбившись и подперев голову худой рукой. Перед ней чадила дешевая керосиновая лампа. В зубах девица по привычке сжимала папиросу, но даже не затягивалась — пепел длинной серой гусеницей осыпался на стол. Под черными глазами залегли глубокие тени. Она извелась вся, ожидая вестей о своем Гришке.

Услышав шаги, вскинула голову. Папироса выпала из губ, когда Пилагея увидела меня.

— Сенька... — выдохнула она, резко поднимаясь с табурета. В ее голосе звенел нескрываемый страх. Она боялась услышать самое худшее.

Я не стал тянуть резину.

— Выдыхай, Пелагея. — Я устало опустился на свободный табурет. — Живой твой Рябой. И жить будет.

Она покачнулась, словно от удара.

— Врача я к нему заслал, как и обещал, — продолжил я спокойным, ровным тоном. — Хирург от бога. Зашел в арестантское отделение, распорол, почистил, зашил как надо. Сказал, выкарабкается. Кризис миновал.

Пелагея издала какой-то сдавленный, хриплый писк. Ее смуглое лицо исказилось, из угольно-черных глаз брызнули слезы. Она рухнула передо мной на колени, схватила мою руку и, прежде чем я успел отдернуть, судорожно прижалась к ней губами.

— Сенька... Родненький! — запричитала она, размазывая слезы по щекам. — Век за тебя бога молить буду! Спаситель ты наш!

— Отставить истерику. — Я мягко, но настойчиво высвободил руку и заставил ее подняться. — Рано еще в церковь бежать. Врач свою работу сделал, Гришку твоего с того света вытащил. Но мы-то с тобой знаем, что дальше будет.

Пелагея шмыгнула носом, утираясь краем застиранного передника, и посмотрела на меня с тревогой.

— Как только он на ноги встанет, — жестко обрисовал я перспективу, — его переведут в общую камеру. А оттуда, может, и на каторгу. В кандалах по Владимирскому тракту. Там он и сгинет. Так что его надо вытаскивать. И как можно скорее.

Она судорожно закивала, ее глаза лихорадочно заблестели.

— Да, да! Вытаскивать! Сенька, я ж говорила... Тот чин! Склизкий такой, из канцелярских. Через него можно бумагу выправить или подмену устроить!

— Вот об этом я и пришел поговорить, — подался я вперед. — Ты к нему ходила?