— Разумеется. С утра буду в арестантском отделении. А там, как я и говорил. Мертвецкая и ваша забота.

— Вот и ладненько.

Повисла пауза. Эскулап поправил белоснежный манжет, бросив многозначительный взгляд в мою сторону.

— Прекрасно. Однако вторая часть суммы...

Он замолчал, многозначительно постучав пальцем по краю тумбочки. Врач явно надеялся получить остаток до того, как ввяжется в опасную авантюру.

— Получите сполна, — осадил его. — Но только после дела.

Доктор вскинул брови, открывая рот для протеста, но возразить не успел.

— Утром мы вытаскиваем Рябого. Днем вы лично приходите в приют. Осматриваете спасенного, проверяете швы, назначаете лечение. И только когда убедитесь, что пациент стабилен, а ваша работа будет выполнена до конца, получаете остаток денег на руки.

Лицо Зембицкого пошло красными пятнами. Он стиснул челюсти, сдерживая рвущееся наружу возмущение.

— Наглеете.

— Берегусь, — припечатал в ответ. — Мне нужен живой человек, а не хладный труп с разорванным животом. Вы его вытащили с того света, вам и проверить. Договорились?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга в упор. Жадность к легким деньгам боролась в душе доктора с уязвленным самолюбием. В конце концов коммерческий интерес победил.

— Хорошо, — процедил Зембицкий, подхватывая свой саквояж. — Завтра после полудня буду в приюте. Меня ждут больные.

Кивнув, развернулся и вышел на лестничную клетку. За спиной щелкнул замок.

Спустившись на улицу, снова окунулся в промозглую слякоть. Дело сделано. Последний винтик в сложной машине нашего плана встал на свое место. Натянув кепку поглубже, я зашагал в сторону Чернышева переулка.

Добравшись до чердака, рухнул на жесткий тюфяк, едва стянув мокрую обувь.

Пальцами выудил из кармана куртки смятый выпуск «Петербургского листка». Бумага отсырела по краям и неприятно липла к рукам, оставляя на подушечках серые следы типографской краски. Развернув влажный лист на груди, впился взглядом в кричащий заголовок второй полосы. Глаза тут же споткнулись о густую вязь.

«Дерзновенное злодѣяніе на Малой Итальянской! Возвращеніе крамольниковъ?»

Репортер, буквально захлебывался смесью восторга и обывательского ужаса. Крупным шрифтом вещалось также и о налете, разграбленном ломбарде. Борзописец смаковал каждую деталь с упоением базарной торговки.

«...Въ ночь на вторникъ почтеннѣйшая публика была потрясена вопіющимъ актомъ насилія. Злоумышленники дѣйствовали съ пугающимъ хладнокровіемъ и адскимъ разсчетомъ. Учиненъ взломъ оружейнаго магазина господина Фокина и наводитъ на страшную мысль. Неужто призраки минувшихъ лѣтъ возвращаются, и дерзкіе бомбисты вновь вышли на улицы нашей славной столицы, дабы сѣять смуту? Полиція сбилась съ ногъ, пытаясь выйти на слѣдъ законспирированной шайки...»

Уголки губ сами поползли вверх, образуя кривую, злую усмешку.

Щелкоперы собственными руками выстроили идею. Теперь Охранное отделение встанет на уши. Жандармы с горящими глазами бросятся трясти студенческие кружки, и искать подпольные типографии. Начнутся неизбежные кабинетные войны между политическим сыском и обычными околоточными.

И пока господа в синих мундирах будут искать призраков ни одна легавая собака не опустит взгляд до уровня заплеванных лиговских подворотен. Им и в голову не придет, что за такой сложной операцией стоит стайка нищих беспризорников.

Скомкав газету, швырнул ее в сторону печки.

Остаток дня тянулся медленно. Чердак приюта гудел приглушенными голосами и скрипом рассохшихся половиц.

Тишину то и дело разрывал писклявый голос Яськи. Мелкий паршивец где-то раздобыл засаленную колоду карт и теперь с упоением вколачивал в Спицу азы шулерского ремесла. Выглядело это дико: карлик с остервенением тасовал грязные листы своими изувеченными култышками, ронял их на пол, матерился сквозь зубы, но упрямо продолжал.

— Сюды смотли, делевенщина! — сипел Яська, смешно надувая щеки и пытаясь загнать туза в бездонный рукав рубахи. — За луками секи, а то последнюю лубаху на Лиговке снимут!

Спица лишь потерянно чесал затылок, хлопая глазами в ответ на пассы. Глядя на эту возню, губы сами дрогнули в усмешке. Пусть дуреют и сбрасывают пар.

Ближе к вечеру вылеживать бока стало тошно. Пелагея через Ипатыча шепнула название прачечной, однако в нашем деле верить чужим словам не стоит. Любую информацию требовалось щупать собственными руками.

Спрыгнув с лежанки, накинул пальто и выскользнул на промозглую улицу. Петербург уже тонул в сизых сумерках. Под сапогами зачавкала слякоть. Ноги сами чеканили шаг по темным мостовым, уводя в сторону набережной Фонтанки, туда, где за заборами прятались мрачные корпуса Александровской больницы.