– Ну, это они так говорят, – уточнил Никифор. – Но причина, наверное, в другом…

– Пацаны могли туда пойти? – спросил Туманский.

– Могли. Но это далеко. И страшно. Дети сами себе сказки напридумали про это стрельбище. Что там привидения фашистов, что скелеты из песка торчат. Что туда надо идти в безлунную ночь с фонариком. – Никифор усмехнулся. – Храбрецы находятся, конечно. Но не все.

Туманский записал.

– Чижов, Малык и Костюк – храбрецы? – спросила Валя.

Никифор задумался. Будто взвешивал ответ.

– Чижов – да. Костюк – тоже. Малык за ними тянется. Мог пойти за компанию.

– Вы проверяли стрельбище?

– Собака туда не повела. След терялся у озера.

Туманский посмотрел на Никифора.

– Понятно. Собака, значит, главный следователь в этом деле. А мы так, для красоты приехали. У нас еще будут к вам вопросы. А пока все.

Никифор встал. Поправил рубашку, вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Воронов обернулся к Туманскому:

– Слишком гладко.

Туманский смотрел на директора, словно хотел у него о чем-то спросить, да никак не решался.

– Да. Слишком.

– Ну а я здесь при чем? – пожал плечами директор. – Никифор рассказал все как было…

– При чем, при чем, – усмехнулся Туманский. – А кто еще? Дети пропали в вашем лагере, под вашим присмотром. Или вы думаете, Никифор за все отвечает, а вы просто для галочки директором числитесь?

Валя сидела неподвижно. Руки сжимали блокнот. Она ничего не записала. Только смотрела на дверь, за которой скрылся Никифор.

* * *

Директор разместил москвичей в специальном домике для особо важных гостей, стоящем среди сосен отдельно от основных корпусов, ближе к административному зданию. Когда Туманский и Воронов ушли осматривать спальный корпус, Валя осталась в своей комнате.

Комната маленькая, чистая. Железная кровать с больничным одеялом, тумбочка, стул, окно в сад. Валя села у окна. Стала смотреть на площадку перед корпусом. Начался футбольный матч. Два отряда были отмечены красными и синими повязками на рукавах. Вожатые стояли на краю поля, изредка покрикивали. Мяч летал от ворот к воротам, мальчишки орали, сбивались в кучу, падали на траву.

Ее снова накрыло то странное чувство. Это было даже не воспоминание, а какой-то туманный отголосок из прошлого, едва ощутимый привкус чего-то важного, но напрочь забытого… Валя закрыла глаза. Попыталась вспомнить.

Подмосковный лагерь. Лето. Год, кажется, шестьдесят первый. Может, шестьдесят второй. Ей было лет четырнадцать. С большим опозданием, когда уже были сформированы отряды, откуда-то приехали четверо мальчиков. Нелюдимые, замкнутые, все бритые наголо. Плохо говорили по-русски. Взрослые поначалу держали их на дистанции. Не в общем отряде. В отдельном корпусе.

Вожатая собрала самых активных пионеров отряда и сказала: возьмите над ними шефство. Приучите к нашим порядкам и правилам. Пусть научатся радоваться жизни. Пусть смеются. Пусть поют наши песни.

Валя старалась. Подходила к ним, разговаривала. Приглашала на игры, на костер. Но они молчали. Отводили глаза. Будто боялись ее.

Один мальчик особенно. Тихий, худой, с большими глазами. Он сидел в углу и смотрел на всех исподлобья. Злобно. Завистливо.

Валя пыталась его раскрыть. Приносила ему конфеты – он брал молча, прятал в карман, но через минуту говорил, что она ему ничего не давала. Читала ему книжки – он слушал, кивал, а потом рассказывал вожатой, будто Валя его обижала или заставляла делать что-то нехорошее. Учила его рисовать, он иногда старался, но стоило другому ребенку подойти и похвалить его работу, как он рвал лист и швырял в сторону, а потом говорил, что это Валя сделала.

Он врал легко, без усилий, будто правда для него была чем-то постыдным. Его спрашивали: откуда приехал? Он отвечал: «С Мурманска». В другой раз говорил: «С Москвы». И был жадным – не делился ничем, даже тем, что ему было не нужно. Зачем-то прятал хлеб под подушку, хотя его кормили досыта. Забирал чужие карандаши и не отдавал, хотя у него самого были свои. Валя не понимала тогда, откуда в этом мальчике столько злобы. Он оставался волчонком. Замкнутым. Недоверчивым. И очень, очень одиноким.

Однажды она спросила вожатую: почему они такие? Вожатая ответила коротко: их надо перевоспитать. И не спрашивай об этом больше никогда, забудь…

Валя очнулась от воспоминаний. Посмотрела на поле. Футбол закончился. Дети расходились по корпусам. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на деле. Что думает не о трех пропавших мальчиках. А о тех четверых из лагеря на Оке. О том высоком мальчике.

Неприятное чувство не уходило. Оно сидело внутри, как заноза под кожей.

В дверь постучали. Валя разрешила войти. На пороге появился Воронов.

– Валь, пойдем. Туманский хочет осмотреть спальный корпус.

Она встала. Воронов уставился в ее глаза.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Валя прошла мимо него.

– Да. Пошли.