Хильда отпустила дверной косяк, потянувшись к телефону, но еще более острая боль в центре груди парализовала ее и бросила на керамическую плитку. Голова ударилась о переднюю панель посудомоечной машины. Нос с глухим стуком расплющился об пол, а одна рука неестественно вывернулась за спину.

Лежа там, кататонической массой, скованной одной непрерывной мучительной вспышкой чистой агонии, Хильда чувствовала, как ее сознание отключается. Крошечные звездочки пульсировали в поглощающей тьме за ее глазами. Нет! - беззвучно закричала она внутри себя. - Не дай мне умереть вот так! Пожалуйста, Господи, сделай меня калекой, заставь страдать в вечном проклятии, но не дай мне умереть, пока на обеденном столе лежит эта посылка.

* * *

В среду, когда Брэдли с семьей подъехал к дому, он увидел на подъездной дорожке несколько выпусков "Дэйли Кроникл" за несколько дней. Он испугался самого худшего. Голос дрожал от волнения, когда он открыл дверь машины:

- У меня нехорошее предчувствие - что-то не так. Ты с Пенни подождите здесь, пока я проверю.

Брэдли подошел к входной двери и позвонил. Никто не ответил. Получив тот же результат несколько раз на автоответчике, он нашел запасной ключ под цветочным горшком, отпер дверь и вошел.

Он сразу же уловил в закрытом помещении сладкий, ошеломляющий запах смерти. Кто-то однажды описал его как запах протухшего мяса, смешанный с дешевыми духами. Сделав всего несколько шагов, он увидел мать на кухонном полу. Ее лицо приобрело фиолетовый оттенок, а вокруг головы застыла небольшая лужица высохшей крови. Он предположил, что она ударилась головой о керамическую плитку.

Мадлен толкнула входную дверь и позвала:

- Брэдли, с ней все в порядке?

- Нет, дорогая, - сказал он, начиная рыдать. - Мама ушла на небеса.

* * *

Пять дней спустя Брэдли, Мадлен и Пенни вернулись в дом после похорон и небольшого поминального обеда для тех, кто приехал из пенсионного поселка в Нью-Джерси. Они планировали вернуться в Парамус на следующее утро.

Брэдли связался с риелтором, чтобы продать дом матери как можно быстрее. Они вернутся позже, чтобы разобрать личные вещи матери и решить, что оставить. Остальное выбросят или отдадут в "Goodwill"[5]. Мадлен хотела оставить себе несколько украшений, и им обоим всегда нравилась большая картина, висевшая над диваном в гостиной.

Пенни очень понравилась та красивая кукла и розовое платье, которые они нашли в подарочной сумке на обеденном столе, но родители заставили ее подождать с открытием упакованного подарка, лежавшего рядом. Они подумали, что это, должно быть, очень особенный подарок - раз бабушка так красиво упаковала его в розово-фиолетовые ленточки с большим красным бантом.

Мадлен взвесила подарок на руке и потрясла его.

- Господи, Брэдли, что бы это могло быть? Он такой тяжелый для своего размера.

- Понятия не имею, - ответил Брэдли. - Но что бы это ни было, уверен, оно будет иметь особое значение для Пенни, ведь это последний подарок, который приготовила ей бабушка.

Пенни в раздражении смотрела на мать, пока Мадлен снимала красный бант и разрезала ленточки ножницами.

- Мамочка! Дай я открою! - захныкала Пенни, подпрыгивая от нетерпения.

Игра в наперстки

Герман надел тяжелое шерстяное пальто и перчатки и приготовился к своей обычной послеобеденной прогулке. Заперев за собой дверь, он с трудом спустился на три лестничных пролета и вышел на тротуар, ведущий к парку Синклер.

Ковыляя мимо красно-кирпичной развалины, которая была его домом последние двадцать лет, он поднял взгляд к маленькому окну своей квартиры-студии и подумал, сколько еще пройдет, прежде чем шар для сноса доберется до нее. Реликвия времен Первой мировой напротив была снесена под фундамент для кондоминиумов всего месяц назад. Он думал о всех тех маленьких людях, которых выселят - очень старых и совсем юных, - у многих из них нет другого места. Герман покачал головой и решил, что его, скорее всего, уже не будет, чтобы это увидеть.

Пока он спешил дальше, Герман думал о своей одинокой жизни и о пустой женщине, спавшей с ним рядом тридцать лет, которая так и не научилась понимать его. Серые веревки для белья за домом Шервуда пересекались с голыми деревьями, где когда-то давно рухнула замертво его жена. День был точь-в-точь как сегодня - холодный, пасмурный, с тучами, предвещавшими снег.

Он вспомнил кладбище и тех немногих друзей, которые нашли время отдать последние почести. Ему было горько думать, что большинство из присутствовавших не придут на его собственные похороны - потому что они уже сами в основном "толкают маргаритки вверх" (то есть гниют в земле). Самое трудное в старости - наблюдать, как твои так называемые близкие исчезают один за другим, пока годы тихо проносятся мимо.