Эния была частью моей семьи дольше, чем частью своей собственной, рожденной мором. Я был не просто ее старшим братом. В каком-то ужасном смысле я был ее создателем. Груз ответственности, который пришел с этим знанием, был сокрушительным.

Она вышла из-под контроля. С каждым днем теряла себя все больше и больше. И хуже всего было знать, что есть способ положить конец ее страданиям и убедиться, что она никогда больше никому не причинит вреда, — и знать, что это, вероятно, неизбежно.

Я просто пока не мог смириться с этим.

Что касается Тео, Виктора заботило не его слабое здоровье. Это был тот факт, что он снова общался с Вон Сабино. Я знал, что это был только вопрос времени, когда мой дядя узнает. И что тогда?

Это не могло продолжаться вечно. Мятеж медленно овладевал моим сердцем. Виктор достаточно долго руководил нашей семьей. Возможно, пришло время перемен. Я не знал, как я мог бы свергнуть его — только то, что недавно семя идеи дало росток, и теперь оно превращалось в дерево, пускающее корни.

Я бы сверг Виктора. Маркуса тоже, если бы это потребовалось. Дому Дракхэрроу не обязательно было становиться таким, каким хотел его видеть Виктор. Мы могли бы восстать снова, как феникс из пепла — во главе не с таким человеком, как Виктор, а с кем-то другим.

Я? Меня растили руководить, но в некотором смысле это делало меня наименее подходящим кандидатом. Нам нужен был кто-то больше похожий на Тео. Кто-то, кого не было бы так легко поглотить властью и жадностью.

Кстати, о жадности: вот и я — крадусь по коридорам, как вор, пробирающийся в логово дракона.

Я играл с огнем. Виктор, вероятно, не убил бы меня за то, что я пробрался в архив. Но если бы он хотел наказать меня, он мог бы придумать множество вариантов, которые были бы почти такими же плохими.

И все же я был здесь. Было ли у меня какое-то желание умереть? Ответом, к моему раздражению, было «нет». Я хотел жить. Мне нужно было жить. Не только ради Энии, но и ради Пендрагон. Может, она и покинула мою башню, но она все еще была моим якорем. Моей причиной, по которой я не сжег все это место к чертовой матери.

Потому что чем больше времени это продолжалось, тем меньше меня, казалось, заботили вещи, о которых должен заботиться типичный чистокровный. Статус. Привилегии. Богатство. Власть.

Я плыл по жизни, как актер, произносящий реплики. Никогда по-настоящему не придавая им значения. Пока не появилась она.

Я подошел к высоким дверям, ведущим в кабинет Виктора, и на мгновение замешкался, прижавшись ухом к дереву. Тишина. Охранникам внутрь вход был запрещен. Я знал, что мой дядя отсутствовал. Он отправился на прием, устроенный некоторыми из его союзников в очень шикарной гостинице где-то в Вейлмаре. Я украдкой взглянул на его повестку дня, когда пришел сообщить ему последние новости, конечно, опустив все, что действительно имело значение.

Я распахнул двери. Стол Виктора возвышался, как трон, в дальнем конце комнаты. Я обошел комнату по краю, направляясь к двери поменьше, скрытой в тени у противоположной стены.

Глубоко вздохнув, я вытащил тонкий нож и опустился на колени перед дверью. Мои пальцы дрожали, когда я открывал замок. Инструмент казался неуклюжим в моей руке. Попроси меня сломать несколько костей, и у меня не возникло бы проблем. Но это была тонкая работа. Мои руки все еще ощущались неправильно — слишком горячими, слишком тугими, как будто кожа мне больше не принадлежала. Это была не просто физическая боль. Это было похоже на зуд в глубине моего сознания, как будто что-то или кто-то притаился там, ожидая моего подтверждения.

В конце концов, однако, раздался удовлетворяющий щелчок. Дверь распахнулась.

Я был внутри.

Из архива в меня ударил порыв холодного воздуха, несущий запах старой бумаги. Полки тянулись во все стороны, забитые свитками и книгами, которые выглядели старше, чем я был на самом деле.

Я зажег одну из настенных ламп, затем замер, осматривая все это. Итак, я был здесь. И что теперь? Быстро стало очевидно, что кто-то может проводить дни в комнате, не находя нужной информации. Я не был архивариусом или библиотекарем. На что я надеялся?

Тишину нарушил слабый шорох.

Я резко обернулся, моя рука уже лежала на мече в ножнах на бедре.

— Кто там? — спросил я.

Ничего.

Затем из-за тени ближайшей полки появилась мохнатая голова.

— Невилл! — крикнул я. Я выдохнул, задержав дыхание, когда пушок вышел на свет факела, его огромные горящие глаза уставились на меня с выражением, которое выглядело почти самодовольным. — Какого черта ты здесь делаешь? Я думал, ты с Флоренс.

Не говоря уже о Пендрагон. Я слышал, что Кейдж свел двух девочек вместе. Я почувствовал острую боль в груди. Пендрагон, должно быть, это понравилось. Кейдж сделал что-то, что сделало ее по-настоящему счастливой. Так почему же из-за этого мне захотелось врезать ему по морде?