Кастет врезался ему в правый бицепс – глубоко, чуть ли не до кости, и пальцы парня тут же разжались, повисли расслабленно. Это примерно как перерезать силовой провод – после такого сокрушительного удара по крупной мышце рука будет оставаться чужой и безжизненной как минимум несколько часов. С разгона я пролетел мимо него и только тогда услышал, как из глотки у него наконец-то вырвался первый вскрик.

Его напарник выронил папки, которые только что изучал, и луч фонарика метнулся в мою сторону. Он оказался левшой, и его левый свинг я встретил как раз вовремя. Увесистый кастет, обхвативший мои пальцы, врезался в фонарик и разломил его напополам. Лампочка лопнула и со снопом искр погасла. Вспышка на мгновение высветила лицо с разинутым ртом и выпученными глазами, перекошенное от испуга. Только это был не испуг. Должно быть, кастетом я зацепил и руку. В полусвете фонарей с улицы увидел, как он падает на колени, хватаясь за сломанные пальцы.

– Эдди, завязывай! – послышался чей-то голос из темноты.

Зажглась настольная лампа.

– Феррар, Вайнстайн, отставить! – приказал тот, кто расположился за моим письменным столом.

Впервые я встретил его шесть месяцев назад. Это был тот самый мужик, которого я спас, когда мы оба влипли в переделку с русской мафией – специальный агент Федерального бюро расследований Билл Кеннеди. А обращался он к тем двоим, которые только что от меня пострадали – оба так и не поднялись с пола. Один, стриженный ежиком, скрипел зубами от боли в поломанных пальцах. Другой, покрупней, в кожаной куртке, катался по полу, вцепившись в поврежденную руку; пистолет его по-прежнему надежно покоился в застегнутой кобуре.

Вот уж кого никак не ожидал увидеть у себя в конторе, так это Кеннеди! Он по-хозяйски откинулся в моем кресле, закинул ноги на стол, небрежно скрестил их. Посмотрел на своих людей, а потом на меня – так, будто я только что сломал какое-то его личное имущество. Его темно-синие костюмные брюки слегка задрались, так что мне были хорошо видны черные шелковые носки и резервное оружие, пристегнутое к его левой лодыжке, – «Ругер эл-си-пи».

Глава 4

– Что это вообще, блин, за дела? – вопросил я.

– Спокойно! Ты только что напал на двух федеральных агентов. Господи, Эдди, это же мои люди!

Агент – тот, который с фонариком, – медленно поднялся. Указательный палец у него торчал явно не туда, куда ему полагалось бы торчать. Оскалив зубы, он ухватился за него и вправил на место. Выходит, ничего я ему не сломал. Просто вывихнул. Дружок его выглядел похуже – был весь бледный и в поту. Оба направились к дивану на противоположной от шкафа с документами стороне кабинета.

– Да что им сделается, – буркнул я. – Просто зад придется вытирать другой рукой с недельку, но жить будут. А вот про тебя того же сказать не могу – если немедленно не объяснишь, какого хрена вы забыли у меня в офисе! И, кстати, защита как самого себя, так и своего имущества от незаконного вторжения не квалифицируется как нападение. Вас что, в Куантико этому не учили? У вас есть ордер?

Стащив с рук кастеты, я бросил их на кипу бумаг на столе. Кеннеди опустил ноги на пол, подхватил один из них, нацепил на руку, прикинул смертоносный вес в пальцах и сбросил с руки обратно на пачку документов.

– Кастетами, выходит, балуемся, Эдди?

– Это пресс-папье, – надменно ответствовал я. – Чтобы бумажки не разлетались. Закон дозволяет. Так где ордер?

Прежде чем ответить, он начал почесывать тыльную сторону руки. Знакомый «значок»: Кеннеди явно чем-то обеспокоен и таким способом пытается привести мысли в порядок. Кожица вокруг ногтей на обоих больших пальцах была у него воспаленной и покрасневшей – там, где он ее обкусывал и ковырял ногтем. Был он небрит и вообще выглядел так, что ему явно не помешало бы принять душ, посетить парикмахерскую и хорошенько выспаться. Его обычно белоснежная рубашка была теперь примерно такого же цвета, что и мешки у него под глазами, кожа на сорокалетнем лице утончилась. По тому, как шея болталась в воротничке чуть ли не целый дюйм, я догадался, что он изрядно потерял в весе.

Познакомились мы с Кеннеди, когда я представлял в суде главаря русской мафии Олека Волчека. Дело с треском развалилось – чего я, собственно, и добивался. Волчек взял мою десятилетнюю дочь Эми в заложники и угрожал убить ее. За пять месяцев, что прошли с того судебного заседания, я всеми силами пытался забыть о пережитых тогда кошмарных часах. Но не смог. Помнил их все до единого – помнил свое отчаяние при мысли о том, что ее кто-нибудь обидит, заберет ее юную жизнь и что виноват во всем этом буду только я сам. При одной только мысли об этом у меня начинали потеть руки.