Тишина затягивается, и никто из нас не решается взглянуть на другого.

— Что с вами обоими не так? — глаза Грима бегают между нами, замешательство пролегло глубокой складкой между его бровей.

— Ничего, — отвечаем мы в унисон.

Я закатываю глаза, пока Сейбл отворачивается и берет книгу с полки, прижатой к стене. Я позволяю себе смотреть на него, пока он стоит ко мне спиной. Когда он возвращается, я снова отвожу взгляд, скрестив руки на груди. Бумага шуршит, пока он листает книгу, а затем он кладет ее на стол передо мной.

Страницы заполнены мелким, аккуратным почерком — наблюдения, записанные с методичной точностью. Мои глаза бегло скользят по тексту, пока не цепляются за знакомые слова в заголовке, что-то о сиренах и снах. Сейчас не время признаваться, что я не умею читать. На противоположной странице — акварельный рисунок. Мой пульс сбивается при виде изображения сирены.

Она похожа на меня.

Ее волосы светлые, почти белые, того же бледного оттенка, что и глаза. Хвост сирены выглядит сильным, но изящным; переливающиеся чешуйки покрывают каждый дюйм кожи, поднимаясь вверх по частям ее торса. В ней нет ничего монструозного или неприятного, она просто выглядит прекрасной.

Вид того, что могло бы быть моим, но, вероятно, никогда не станет, отяжеляет мое сердце. Эта тяжесть тянет меня вниз, и я чувствую, будто снова начинаю тонуть.

— Убери это, — шепчу я.

Он не двигается.

— Пожалуйста, — добавляю я, — убери это.

Сейбл захлопывает книгу и ставит ее обратно на полку. Я прикусываю губу так сильно, что удивляюсь, почему она еще не кровоточит.

— У моей матери был черный хвост, — тихо говорю я. — Она была не отсюда. Я ничего не знаю об этом море. Но Найтгласс говорит, что там не на что смотреть. Просто бесконечное зеркало.

— И ветра нет, — добавляет Грим, уже погруженный в свои мысли. — Без ветра мы застряли. Запасы не вечны.

— Будем экономить, — говорит Сейбл. Его руки снова скрещены за спиной. — И ждать.

— И это еще не все, — продолжает Грим, его плечи напрягаются, когда он бросает на меня взгляд. — Эрис, это тебе рассказывать. Я почти ничего не помню.

Потому что его тень тоже была отделена от него.

Я вздыхаю и начинаю мерить каюту шагами. Я не знаю, что я сделала, как я это сделала и смогу ли повторить. Ложная надежда — опасная вещь, поэтому я подбираю слова очень осторожно, хотя в глубине души надеюсь, что это заставит Сейбла взглянуть на вещи иначе.

Я рассказываю им о Ларке.

Не обо всех деталях. Не о том, как Ларк дрожал в моих руках, или как страх терзал мои ребра, когда его тень отделилась от него. Я говорю им только то, что важно. Что его тень отделилась. Что он запаниковал. Что я пела для него, когда ничто другое не помогало, и что, каким-то образом, его тень потянулась к этой песне и вернулась в его тело.

Когда я заканчиваю, в каюте воцаряется тишина. Пугающая тишина.

— Я… — мой голос срывается. — Я была истощена после этого. Но страх перед тем, что могло пойти не так, не давал мне уснуть, пока… пока я не уснула.

Уснула с ним на балконе — эта правда остается невысказанной между нами, и мы оставляем ее в покое. Нам не нужно обсуждать все подробности.

Грим первым прочищает горло. — Это навсегда?

— По моим ощущениям, это было окончательно.

— Если это правда… — говорит Сейбл, тоже начиная мерить комнату шагами.

— Это может быть нашим исцелением, — заканчивает Грим, и оба их взгляда устремляются на меня. Надежда вспыхивает в глазах Сейбла, и оттуда, где он стоит у маленького круглого окна, солнце заставляет их искриться. Еще несколько часов назад он выглядел таким сломленным, словно действительно потерял всякую надежду на жизнь без своего проклятия. Возможно, я была к нему немного слишком сурова.

— Я не контролирую это, — говорю я, и эти слова слетают с моих губ, как признание. — Мой голос. Я не знаю, как использовать свою сирену песнь. Я никогда никого не подчиняла.

— Значит, будем практиковаться, — говорит он, подходя ко мне и останавливаясь прямо передо мной с улыбкой на лице. Что-то в том, что он находится так близко, заставляет меня поднять голову вопреки самой себе, притворяясь равнодушной. Серые глаза буравят мои, и, хотя прошло уже несколько часов, мои губы начинают покалывать при мысли о нашем поцелуе. При мысли о том, что это может повториться.

— Если уж мы здесь застряли, мы можем использовать это время с пользой. Ты будешь практиковаться, — улыбка трогает уголок его розовых губ. — И практиковаться ты будешь на мне, рыбка.

Глава двадцать восьмая