Становилось холоднее. Один из старожилов поезда… Вам начало казаться, что никто и никогда не покидал состав, и вся прежняя жизнь пассажиров прошла здесь, на деревянной лавке под вшивым одеяльцем… Один из старожилов рассказал, что в глубине империи, вдали от моря погода становится резче: зимы – студенее, лета – знойней. С поздней осени до ранней весны из-за стужи туда не ходят поезда: вода может замерзнуть и разорвать баки. За окном стоял глухой, темный, непроглядный лес. Поезд погружался в бездну континента.

Шла пятая неделя, по очень грубым подсчетам, когда вагон встал, и пассажиры начали собирать пожитки. Оказалось – прибыли! Конечная станция! Вы не могли поверить этому, пока не прошли вдоль платформы и не увидели отбойник в конце. Рельсы здесь обрывались, дальше пути не было.

Вокруг станции лежал городок: неизменный белый храм с серебряной птицей, десяток каменных домов, пара лавок (посудная да одежная), сотня деревянных избушек. Улицами служили колеи, наезженные в земле. По переулкам квохтали куры, в мусорных ямах копались свиньи. Если где-нибудь существует край света, то вовсе не в землях Низкого Неба, как вы думали раньше, а – здесь, в этом городке.

И все же представим, применив всю силу фантазии, что даже теперь вы не остановились. Среди лесов, обступивших городок, имелась просека, годная послужить дорогой. Вы наняли извозчика. Пришлось раскошелиться: упряжные мужики отказались ехать в ту сторону, ямщик с лошадкой слупил с вас изрядную цену. Он выдал вам тулуп, топор, бутылку мутного пойла и большой кус хлеба с салом. Сказал, что без этих вещей не доехать живым. Сало хранилось в жестяной коробке, дабы не издавать запах.

Не проехав и версты, вы увидели следы кабана. Ямщик сказал: «А, это скука…» Веселее сделалось, когда раздался волчий вой. Ямщик положил под руку ружье, но волнения не выказал. Вам же стало не по себе: вой раздавался тем ближе, чем ниже опускалось солнце. Ночь провели без сна. Дежурили у костра: ямщик с ружьем, вы с топором. Холод пробирал, несмотря на тулуп. Мутная дрянь из бутылки сделалась слаще альмагарского бонка.

Спали днем: завалились в телеге, а лошаденка шла сама по знакомому маршруту. Раз заржала, когда волчара завыл слишком близко; ямщик проснулся и пальнул наугад. В другой раз кобыла встала и всхрапнула, увидев на обочине могильный камень. Ямщик похвалил ее: «Молодца, что разбудила», – и помолился, скинув шапку. Вторую ночь опять дежурили с ружьем, и третью тоже. Бутылка опустела задолго до рассвета…

А на четвертый день сосны расступились, и взгляду открылась просторная вырубка, запорошенная первым снегом. Вы увидели неизменную церковь, а рядом – крупный терем на три трубы, а вокруг терема… Нет, не избушки – так это не назовешь. Россыпь землянок, врытых по самую крышу, слепых, замшелых. Они вспухали из грунта едва заметными бугорками – ни дать, ни взять, шляпки боровиков. Весь этот поселок напоминал ни что иное, как грибницу.

На ваших глазах к одной из землянок подъехала телега. Из нее вышвырнули на снег босого человека со связанными руками. Едва он поднялся, как ударом приклада между лопаток его втолкнули в землянку, а следом забросили его сапоги.

Этот человек – третий среди главных героев нашего романа. Ради знакомства с ним вы и совершили мысленное путешествие означенной длины.

* * *

Человека звали Рэд. По дороге от станции к грибнице он пытался сбежать. Потому конвоиры связали ему руки и стянули с ног сапоги – справедливо полагая, что босиком по зимнему лесу недалеко убежишь. Оказавшись в землянке один, он нашел торчащий из стенки гвоздь, сел к нему спиной и принялся раздирать веревку. Этим и был занят, когда в землянку вернулись ее обитатели.

То были пять мужчин разного роста (но каждый ниже, чем Рэд). Четверо имели бороды и впалые щеки, и мутные глаза людей, привычных к голоду. Пятый был здоровее и шире в плечах, круглая выбритая рожа краснела румянцем. Все они несли лопаты, а первые четверо – еще и кирки.

При виде Рэда один присвистнул, другой хрюкнул, а румяный здоровяк спросил:

– Дас нойе?

Рэд угадал смысл вопроса и назвал свое полное имя. Эти ишаки не смогли его запомнить. Румяный сказал, ткнув в Рэда пальцем:

– Шайс ной.

– Я не Ной, а Рэд, – ответил он. И повторил, чтоб дошло: – Рэд. Р-рэ-эд.

Тогда и пятеро назвали себя. Рэд понял, что был к ним несправедлив: он тоже не смог разобрать имена – слишком уж странно звучала чужая речь. Запомнил только, что рыжий парень с рассеченной бровью звался Шульцем, а румяный здоровяк был тут за бригадира. Вместо имени он так и сказал: «Бригадир», это слово Рэд понял.

– Развяжите, – сказал он.

Вся их внешность говорила о том, что они с Рэдом – гребцы на одной лодке. Во всех краях, где побывал Рэд, люди в беде помогают друг другу.

К нему подошел бригадир, но взялся не за веревку, а за рэдовы сапоги. Помял кожу голенища, осмотрел подошву, сказал нечто, вызвавшее смех у остальных. Потом приложил сапог к своей ноге. Осознав его намерения, Рэд сказал:

– Не трожь.

Здоровяк уселся и начал снимать свою обувь. Рэд откинулся на спину, поднял ногу и врезал бригадиру пяткой в лицо.