Евгений схватил рвущуюся из моего захвата девушку и с силой прижал к себе. Та не желала успокаиваться и вонзила зубы в грудь мужчины, а свободной рукой схватила его за волосы и принялась тянуть в разные стороны.

— Скорее рисуй! Я ее не смогу долго удерживать! — взмолился он, корчась от боли.

Я ничего не ответил, ведь и так старался завершить начатое, но из-за того, что она не желала спокойно сидеть, я очень рисковал, ведь неровная линия или лишняя точка могли все испортить.

— Ты умрешь, Аскольд! Снова умрешь! — чужим злобным голосом прокричала Вавилова и уставилась на меня безумными глазами.

Я замер, не веря своим ушам. Сущность знает, что я не Степан и что однажды уже умер. Но откуда?

— Работай, знахарь! Работай! Я уже не могу ее держать! — взмолился Евгений.

Его рубашка на груди напитывалась кровью. Сильно же девушка его укусила.

Я сглотнул, поднес палец к ладони девушки, на которой светилась руна, и нанес последний знак. Руна активировалась и пропала. Сущность скукожилась и с еле слышным хлопком пропала. Настя чуть вскрикнула и потеряла сознание.

Наступила тишина, в которой слышалось лишь тяжелое дыхание Евгения.

— Что это было? — выдавил он.

— В госпожу Вавилову вселилась сущность. Именно поэтому она избегала зеркал и временами замирала, — пояснил я и, переключив зрение, убедился в том, что она чиста. — Уложите ее, пусть отдохнет.

Когда Евгений поднял Настю на руки, от нее отделился шар энергии и поплыл ко мне. Ну вот все и закончилось. Я справился.

— С ней точно все хорошо? — напрягся Евгений, глядя на неподвижно лежащую госпожу.

— Да. Нужно время, чтобы восстановиться. Пусть поспит. Давайте я вас подлечу, чтобы не воспалилось, — предложил я.

Мужчина не стал отказываться и, стянув рубашку, сморщился при виде укуса.

— Вот ведь как вцепилась. А на вид такая хрупкая, — горько усмехнулся он, когда я начал рисовать на нем руну «Исцеления».

— Хорошо, что рядом с ней не было никакого оружия, а то было бы гораздо хуже. Но это не ее вина. Ею управляла сущность.

Руна вспыхнула и пропала, а укус тут же начал затягиваться.

— Ну ты и умелец, — восхитился он, рассматривая рану, и спросил: — как же ты узнал, что в ней эта… Как ее?

— Сущность, — подсказал я.

— Да, точно, сущность.

— Увидел. Я — духогляд и вижу болезни и подселенцев, — пояснил я и двинулся к двери.

У меня не так много времени, поэтому не хотелось больше задерживаться. Неизвестно сколько часов нужно госпоже Вавиловой для восстановления.

— Погоди, ты что, уже уходишь? — мужчина двинулся вслед за мной.

— Да, надо ехать.

— Ты хоть оставь адрес.

— Адреса пока нет, поэтому нечего оставлять.

— Как хоть зовут тебя?

— Степан Устинов, — ответил я, вышел из комнаты и спустился вниз.

Телохранители всполошились, увидев меня одного, но следом за мной показался Евгений и, пожав мне на прощание руку, позвал за собой остальных. Наверняка хочет рассказать, что случилось, ведь не каждый день на твоих глазах изгоняют сущность из тела госпожи.

Я прошел между столами в общую комнату, забрал из-под кровати свои вещи и вышел на улицу. Впереди целый день пути. Надо торопиться.

***

Профессор Мелехин стоял у зеркала в своей ванной комнате и аккуратно расчесывал седую бородку и усики. На него уже давно не обращают внимания женщины, но привычка ухаживать за собой осталась.

С недовольным лицом он осмотрел виски с залысинами и тяжело вздохнул — годы не щадят никого, даже выдающегося профессора. Он вышел из ванной комнаты, надел жилет, темно-зеленый сюртук с бархатным воротником, повязал на шею платок и, придирчиво осмотрев себя в большое напольное зеркало, пошел в гостиную на завтрак.

Как только опустился за стол, прибежала служанка с подносом, на котором дымился завтрак, состоящий из отварных перепелиных яиц, отварного говяжьего языка и трех видов сыра.

— Люся, приходил ли почтальон? — спросил он и повесил на шею салфетку, чтобы ненароком не испачкать сюртук, который стоил ему кругленькую сумму, ведь сшит был из дорогой английской шерстяной ткани. Сюртук был ужасно колючий, поэтому без жилета его невозможно было носить, но Мелехин был готов мириться с неудобствами ради привлекательного облика.

— Нет, Петр Артурович. Да и рано еще. Он в это время только до дома Гольдштейна доходит, — ответила молодая женщина, взглянув на настенные часы с кукушкой.

— Если будет письмо из Иркутска, сразу отправь ко мне в академию с посыльным. Не мешкай, поняла?

— Поняла, Петр Артурович. Вам чаю принести или кофею попьете? — поправив чепец, спросила она.

— Эх, Люся, слово «кофе» не склоняется, — покачал он головой. — Давай чай. Небось опять кофе пережарили и будет горчить. Никак вам не дается этот напиток. Вот у Владимира Кирилловича кухарка готовит отменный кофе. Я бы каждый день к нему в гости ходил, да не зовет, — вздохнул он.