Вот и всё, что мне было известно на данный момент. Как и то, что я в здравом уме, хотя факт моего перемещения сюда сам по себе попахивал бредом.

Вскоре совсем стемнело, в щели рамы начал задувать промозглый ветер. Я уловила аромат дыма из трубы смешанный с плотным запахом гниющей листвы и примесью солоноватости… Так пахла петербургская осень.

Я не знала, как устроена жизнь в девятнадцатом веке и была без понятия, каким образом запертая, официально сумасшедшая женщина может защитить себя. Но я знала одно: завтра Штейн придёт снова, задаст свои однотипные вопросы, пришлёт кого-то с микстурой и, возможно, опять прикажет усадить меня в ледяную ванну.

Мне жизненно необходимо продумать свои дальнейшие шаги. Повернувшись на бок, подтянула колючее одеяло к подбородку и уставилась в темноту.

Стоило потрудиться и разобрать эту непростую ситуацию по кирпичику, чтобы найти путь на свободу.

Утро началось с Агафьи и кувшина тёплой воды. Я умылась, подставляя ладони под тонкую струйку, сполоснула рот. И посмотрела в мутное зеркало. Этому телу было лет двадцать, жгучая брюнетка с удивительными серыми глазами, под которыми залегли глубокие тени, а скулы выпирали так, что ещё немного и порвут тонкую полупрозрачную кожу.

На завтрак подали жидкую овсяную кашу, кусок кислого хлеба и кружку тёплого чая. Я ела медленно, заставляя себя глотать безвкусную размазню. Тело нуждалось в пище, мне нужны были силы, чтобы не сдохнуть. Не сдохнуть второй раз, вывод, сделанный ночью не обрадовал, прежняя хозяйка тела скончалась и её место заняла я. А это значит, что Елена Соболева тоже умерла.

После завтрака потянулись пустые часы. Меня не вывели из палаты на прогулку, просто оставили маяться в одиночестве. За стеной кто-то монотонно бубнил не то молитву, не то стих. Дальше по коридору изредка вскрикивали, и тогда раздавались быстрые шаги и лязг.

Сидя на кровати и подтянув колени к груди, я делала единственное, что могла - я работала. Закрыв глаза, выстраивала здание, этаж за этажом, от фундамента до кровли. Пространство послушно разворачивалось перед внутренним взором, я могла вращать его, приближать, резать сечениями.

Здесь это стало способом не сойти с ума. Не чокнуться по-настоящему, поэтому я превратила заточение в задачу.

Окно выходит во двор. Я уже всё в него рассмотрела, отметив решётку, сделанную из добротного кованого железа в палец толщиной, заделанного прямо в кладку на старые свинцовые зачеканы, вырвать такую без инструмента невозможно. За окном мощёный булыжником двор, высокий забор из красного кирпича, калитка. Я заперта в комнате на первом этаже. Моя камера примерно пять на четыре метра, не больше, потолок высокий, метра три с половиной; стены толстые, где-то в два кирпича, я их простукала, звук вышел глухим и плотным.

Я мысленно рисовала план, и с каждой линией мир вокруг становился чуть менее враждебным. Не потому что менялся, потому что я стала лучше его понимать. А то, что понимаешь, уже не так страшно.

К полудню в палату вошла другая сиделка, лет восемнадцати, невысокая и жутко худая, с близко посаженными тёмными глазами на остром лице. Она сполоснула ведро, поправила одеяло, собрала грязную посуду. Всё это делала, не глядя на меня, но я чувствовала её напряжение и то, как она наблюдает за мной исподтишка.

- Как тебя зовут? - не выдержала я.

- Дуняша, барышня, - она неловко присела. - Евдокия Фролова, ежели по-настоящему. Вы, барышня, завсегда запамятовать изволите.

- Ясно.

- Вы нынче совсем другая, - вдруг заявила она, понизив голос, - ещё вчера глаза были… ну, мутные. А сейчас смотрите так, что прямо не по себе.

Какая наблюдательная, вопрос только наблюдательная для кого? Для себя или доложит Штейну?

- Это от ванны, - отозвалась я. - Холодная вода прояснила голову.

Дуняша кивнула, не успев скрыть сомнение, не поверила, значит. Между нами повисло молчание. Девчонка начала протирать тумбочку тряпкой, смоченной в карболке, и я воспользовалась паузой, чтобы тщательнее её рассмотреть: худые запястья, потрескавшиеся натруженные руки; платье аккуратными мелкими стежками залатано на локтях. А ещё не остался незамеченным лихорадочный румянец на её щеках, слишком яркий на фоне бледной кожи. Евдокия нет-нет, но покашливала, отворачиваясь к стене.

- Дуняша, - позвала я, - когда кашель начался?

Она вздрогнула от моего вопроса.

- Здорова я, помилуйте, барышня, просто в горле першит от карболки, тут все кашляют.

- У тебя не от карболки, - спокойно возразила я. - Ночью потеешь? Бывает, что постель утром мокрая?

Дуняша замерла с тряпкой в руке, широко распахнув глаза от удивления.

- Откуда вы…

- Не важно откуда. У тебя, вероятно, воспаление лёгких. В любом случае, тебе нельзя здесь оставаться, здесь холодно, через неделю-другую ты сляжешь. А Штейн лечить тебя не станет, уж поверь, ему проще заменить.

В воцарившейся тишине мы слышали монотонный бубнёж человека в соседней камере. Девушка медленно опустила тряпку на тумбочку.