— Магия реальна, — пробормотала она. — Вперёд или назад — нет разницы. — Она огляделась на царящий вокруг хаос — совершенно не тронутая увиденным, потом повернулась и побрела по коридору. — Время — это палиндром.

Прежде чем она достигла конца коридора, она рухнула.

Весь в крови, Джоэл схватил дробовик Новака и прошёл обратно по дому — оцепеневший, как во сне. Его разум больше не мог вмещать происходящего — и всё же как-то справлялся именно с этим. Хотелось забиться в угол и умереть, закрыть глаза и забыть всё, заставить это прекратиться. Хотелось Тейлор. Хотелось покоя. Но это было невозможно. Не сейчас. Не ещё.

Снаружи он шагал сквозь снег и холодный ветер, задувавший с неспокойной Атлантики, и брёл через двор по уже более чем пятнадцати сантиметрам снега. Добравшись до заднего здания, он обнаружил, что дверь открыта.

Небольшая коротковолновая радиостанция была оснащена набором автоматизированного вещательного оборудования. На медленно вращающейся катушке искусственный женский голос монотонно повторял числовые последовательности и фразы, перемежающиеся странными звуковыми волнами и короткими музыкальными вставками.

В лодочном сарае у причала Джоэл нашёл канистры с бензином.

Немного позже он стоял за воротами и некоторое время наблюдал, как всё горит, — пламя было странно прекрасным в иначе засыпанном снегом мире.

Когда прибыли власти, Джоэла уже не было.

Будто его там никогда и не было.

Глава двадцать шестая

Музыка разносится по лесу. Фортепиано стоит одиноко среди деревьев. Никто не играет — ни одна чёрная или белая клавиша не движется, — и всё же звучит музыка, прекрасная музыка, мирная и волшебная; рядом из более тёмных частей леса доносятся другие звуки. Крики умирающих и давно умерших... и рождающихся...

С дерева свисает что-то. Большое и бесформенное, некий кокон — скользкий, мокрый, источающий густую слизь. Внутри что-то корчится и бьётся в попытке вырваться на свободу — борется со своей тюрьмой, стремясь родиться в этот лес лжи и темноты.

Вверху невозможно чёрная радуга рассекает серое небо.

Джоэл стоит на самой опушке странного леса, наблюдая, слушая и пытаясь понять. Ему страшно, но он не бежит. Бежать бессмысленно — ведь именно он заперт в том огромном коконе. Существо, с таким яростным усилием рвущееся на свободу, — это часть его в такой же мере, как и маленький мальчик, наблюдающий за происходящим.

С вершин деревьев падает одиночное перо — скользит и кружится на ветру, спускаясь к земле. Когда оно приземляется, Джоэл понимает, что именно видит: кусочек чего-то большего — быть может, священного головного убора, забытого и утраченного. Он наклоняется, чтобы поднять его, — но перо покрыто кровью и горем призраков.

Именно в этот момент — пока он стоит и отступает от странного пера — он видит: кровь льётся по бокам фортепиано на пол леса, заливая груды обугленных человеческих костей, рассыпанных у его ножек.

Фортепиано продолжает играть — не умолкая, — его прекрасная музыка не замечает или с ледяным равнодушием взирает на всё, что происходит вокруг.

— Геноцид,  — шепчет лес.  — То, что было прежде, — есть сейчас и будет вечно.

Джоэл закрывает глаза — видит Лонни, умирающего на улице...

Трента, мёртвого на ковре кабинета...

Дорси — в постели в луже рвоты и крови, мёртвого от передозировки, пустая бутылка с выпивкой лежит на полу у вытянутой руки...

Сэла — погибшего в автокатастрофе, тело выброшено и лежит на обочине, глаза открыты, но не видят ничего; машина обмотана вокруг дерева — искорёженный и скрученный металл, дымящийся пластик...

Одного за другим...

Каждая жизнь, каждая история движется вперёд. Вперёд или назад — нет разницы.

Когда Джоэл открывает глаза — музыка смолкла и фортепиано исчезло, уступив место небольшому чёрно-белому телевизору. На экране идёт старая реклама — что-то с типичной домохозяйкой пятидесятых, снующей на кухне в туфлях на каблуках и жемчужных бусах...

Вперёд или назад — нет разницы.

И вот он уже крутит педали велосипеда... Быстрее и быстрее, он едет по краю леса — большая чёрная машина следует за ним совсем близко...

Время — это палиндром.

Визг шин, борьба — и вот велосипед брошен посреди улицы, заднее колесо ещё крутится, пока он смотрит с заднего сиденья машины... смотрит, как всё отдаляется... смотрит, как он сам отдаляется...

Кровь... столько крови... брызжет и плещет повсюду...

Кокон разорвался; бабочки вырвались на свободу — взрываются из него облаком крыльев и алого движения... как ужасный сон, выпущенный на волю...

До тишины, до той жуткой тишины, что крадётся к нему в той страшной комнате, мир заливается ослепительной белизной, когда приходят крики.