Адрес, который дал мне Стюарт, был на Фазер-Гриффин-роуд, и я решил, что мне лучше взглянуть на него. Моя хромота разыгралась, так что прогулка будет полезной. Я шёл по Шоп-стрит, уличные музыканты и мимы вовсю развлекали публику. Один мим, стоящий на ящике, изображал дьявола — весь красный, с рогами, хвостом и, по-видимому, вилами, хотя они были немного погнуты — может, так и задумано. Маленький мальчик смотрел на него, заворожённый. Я остановился на мгновение, и дьявол заговорил со мной на галуэйском акценте:

— Хочешь пожать руку Сатане?

Мне захотелось сказать, что я делаю это уже больше лет, чем он может себе представить. Я положил несколько евро в его коробку, и он широко улыбнулся. Его зубы были чёрными — не думаю, что это была часть костюма.

Я увидел знакомую фигуру, идущую ко мне — Каз, румын, который был в городе почти шесть лет и полностью акклиматизировался. Он выучил ирландско-английский до удивительной степени, обычно он обращался ко мне, и каким-то образом доносил мысль, что, беря деньги, он делает мне одолжение. Как я и сказал, он очень хорошо всему научился.

Он приветствовал меня:

— Джек, мой старый кореш.

Очень по-румынски, правда?

На нём была новая куртка из замши, дизайнерские джинсы и очень яркие ковбойские сапоги. В прошлый раз, когда я его видел, он ожидал депортации. Очевидно, всё значительно улучшилось.

— Каз, как ты?

Он уставился на меня, спросил:

— Что у тебя за штука в ухе?

Что сказать?

— Старость, — сказал я.

Он кивнул, не споря.

Блядь.

Он огляделся, будто собирался сказать что-то важное, затем:

— У меня небольшая заминка.

Клянчит.

Я сунул ему несколько купюр, и он быстро их убрал.

— Я слышу странные истории о тебе, — сказал он.

Хочу ли я знать?

Я рискнул:

— Например?

— Что ты больше не пьёшь, что ты не пил целую вечность.

В Ирландии это так же странно, как бывает.

— Да, прошло некоторое время, — сказал я.

Пьяницы ненавидят терять одного из своих. Это подразумеваемая угроза, что они могут быть следующими.

Избави боже.

— И как тебе это удаётся? — спросил он.

Просто грёбаный дзен, радость минуты.

— Нормально, привыкаешь.

Как же.

Он почесал голову, настаивал:

— Что ты делаешь, ну, со всем этим временем?

Понятия не имею.

— Много читаю, — сказал я.

Он начал уходить, бросив:

— Бедняга.

Аминь.

Я совершил мини-тур по своему городу. Америка приближалась, и я, возможно, никогда больше не смогу пройти по этим улицам. Я пошёл к Сент-Джозеф, Президентиан-роуд. Я помню, как мой отец рассказывал о «Чёрных и Загорелых» и британских военных, выстроенных у этой церкви, когда отца Гриффина застрелили в отместку. Убийство священников не было частью нашей истории. Разница теперь в том, что нам больше не нужны оккупационные армии, чтобы делать это. Мы сами убийцы.

Похороны отца Гриффина в 1920 году вышли с Милл-стрит и пересекли мост О’Брайена, и до сих пор есть старые люди, которые клянутся, что когда катафалк достиг середины моста, три лосося выпрыгнули из воды, замерли в воздухе на мгновение, а затем плавно скользнули обратно. Лосось больше не выпрыгивает — яд в воде сделал их безжизненными, как и население. Мой отец, рассказывая мне это, с глазами на мокром месте, говорил, что водитель катафалка, человек редкой отваги и духа, носил цилиндр и кушак в знак неповиновения правящим эдиктам. Тогда и сейчас я вижу этого человека — героя своей собственной яростной веры. На следующей неделе его застрелили.

Спросите молодых людей, кто такой отец Гриффин, — и они посмотрят на вас так, будто вы сказали: «Типа, чувак, я не знаю священников».

Я нашёл дом на Фазер-Гриффин-роуд без проблем. Это узкая улица, когда-то в ней был старый Голуэй. Теперь уже нет, но что сейчас есть?

Таблички «Продаётся» были теперь главной особенностью. Мне нужно было быть очень осторожным. Если кто-то из семьи заметит меня — я труп. Дом был где-то в середине, казался тихим, никакого движения.

Я вздрогнул, когда мужчина заговорил и спросил:

— Кого-то ищешь?

Я повернулся к мужчине лет семидесяти с собакой на поводке — я собирался предложить ему держаться подальше от Ньюкасла. У него было живое, внимательное выражение лица, и акцент был местный.

— Думаю купить дом, — сказал я.

Он посмотрел на дом и сказал:

— Этот сдан англичанам, но другие, чуть дальше, продаются. Понадобятся деньги.

— Что за англичане?

Его лицо говорило, что это очень глупый вопрос.

— Они вежливы… но дружелюбны? Они британцы, они не умеют этого делать.

И ему больше нечего было сказать на эту тему. Я поблагодарил его и начал уходить.

Он добавил:

— Раньше это была очень приятная улица. А где нет?

Вернувшись домой, мужчина, который вёл катафалк отца Гриффина, стоял у меня перед глазами, и, клянусь, я мог видеть его, когда несколько раз передёрнул Глок сухим ходом, пытаясь представить, как я использую его на Гейл. Стюарт был прав — тюрьма не для неё. Но это?