Его шаги звучат за моей спиной, и я проклинаю свою машину, которая не может ехать быстрее пятидесяти километров в час без тряски всего кузова. Я пытаюсь первой взбежать по ступеням к дому, но Стоун не отстает от меня ни на шаг, смеясь, как чертов монстр, мне в ухо.

— Эти твои палки вместо ног быстрые, — он шепчет так близко, что его дыхание касается моей шеи. — Но я все равно быстрее.

Я оглядываю дом, чтобы понять, есть ли кто-то еще, но других хоккеистов нигде не видно. Даже на кухне.

— Я быстрая, когда нужно. Если бы действительно хотела оторваться от тебя, я бы сделала это. — Я открываю дверь в кладовку и смотрю на Стоуна, стоящего в коридоре с его раздражающей ухмылкой. Он находит это забавным, а я нет. — Я хитрая, Стоун. Ты знаешь это лучше других.

Я наблюдаю, как воспоминание мелькает на его лице, заостряя линии вокруг рта и превращая ухмылку в гримасу.

Рен — 1. Стоун — 0.

Улыбка на лице отражает мой триумф, но когда я поворачиваюсь и вижу свою комнату, то застываю на месте. Какого хрена?

Я быстро разворачиваюсь и бросаю на Стоуна свирепый взгляд.

— Мало того, что ты преследуешь меня, так еще и трогаешь мои вещи?

Стоун закатывает глаза.

— Я не преследую тебя, Палка. Не надо драматизировать.

Сердце бешено колотится от ярости, и внезапно мне снова десять лет — я стою в комнате с обоями с Винни Пухом и смотрю на свои вещи, разбросанные повсюду, потому что один из приемных детей решил, что я украла его зажигалку. Он тогда все разгромил, и я до сих пор не смогла с смириться с этим.

— Хотя бы прибери за собой в следующий раз! Зачем ты рылся в моих вещах? — Я прохожу дальше в комнату и замечаю, что все мои тетради раскрыты, а книги разбросаны. Я оборачиваюсь и рявкаю: — Что ты искал? Не сделал домашнее задание и хотел списать? — Я закатываю глаза. — Прямо как в школе. Постоянно присваивал себе чужие заслуги... и чужих девушек.

— Я не был в твоей чертовой комнате.

Он стоит за моей спиной, и хотя Стоун не образец честности, по его голосу я понимаю, что он не лжет. Я еще раз осматриваю свое скромное жилище, и паника накрывает меня раньше, чем приходит осознание.

— Господи, какой бардак, — говорит он.

— Убирайся, — отрезаю я, ненавидя то, как неуверенно звучит мой голос.

Стоун замечает это. Я точно знаю, что замечает.

— Рен. Я не трогал твои вещи.

Он назвал меня Рен. Он знает, что что-то не так.

— Я сказала, убирайся!

Я толкаю его в грудь, и это, должно быть, удивляет его, потому что он отшатывается назад. Прежде чем он успевает опомниться, я захлопываю дверь и щелкаю замком. Его кулаки стучат по дереву, и я вздрагиваю.

— Рен! Открой чертову дверь.

Я игнорирую его, делаю маленький шаг вперед и подбираю одну из своих тетрадей — еще со школьных времен. Я сохранила ее, потому что знала, что простые уравнения могут пригодиться для лабораторных по органической химии и, возможно, других занятий на третьем-четвертом курсе. Провожу пальцем по выцветшим карандашным пометкам, пытаясь успокоиться, но когда перелистываю на последнюю страницу, глаза наполняются слезами. Она разорвана, и я точно знаю, что было спрятано между этими, казалось бы, обычными формулами.

Не говоря уже о записке, оставленной неаккуратным почерком в качестве ответа, который мне и не нужен был:

Твой отец благодарит тебя за помощь, Тыковка.

Я подавляю рыдание и отодвигаю тетрадь. Стоун перестал стучать, и я почти уверена, что он ушел на тренировку. Но я все равно не открываю дверь. Вместо этого я убираю беспорядок, оставленный друзьями отца, и расставляю все по местам. Я должна быть благодарна, что они взяли только формулы для лучшей партии метамфетамина, которую мы когда-либо производили, а не забрали меня, но теперь они знают, где я живу — а это уже серьезная проблема.

— На колени.

Черт. Черт. Черт. Я смотрю на дверь трейлера, сдерживая рыдания. К моему затылку прижат пистолет, и я заставляю себя проглотить комок в горле. Тело дрожит от страха, а на руках остались опаснейшие следы химикатов. Мои перчатки брошены на краю стола, и я наблюдаю, как таракан убегает под диван, чтобы спрятаться от громких голосов.

— Где он?

Дуло упирается мне в голову, и я всхлипываю.

— Я не знаю.

Я правда не знаю. Мой отец — не рыцарь в сияющих доспехах, но прямо сейчас его появление могло бы меня спасти.

— Тогда где деньги?

Он не говорил мне, где прячет деньги. С чего бы это?

Мой дрожащий голос пробивается сквозь гул в ушах:

— Я не знаю. Я могу… могу сварить новую партию, если это поможет, пока он не вернется?

Пожалуйста, пусть это сработает. Пожалуйста. Пожалуйста.

— Новую партию? Сколько тебе лет? Ты серьезно думаешь, что я поверю, что за варку мета отвечает какая-то девчонка?

У мужчины большой шрам, пересекающий лицо и заканчивающийся чуть выше верхней губы. Все его лицо в шрамах, но именно этот длинный вызывает у меня мороз по коже.

— Свежую партию? Мы хотим кое-что другое.