Вскоре я заполучил бы её. Но ещё скорее я потерял бы в ней самого себя.

Так позволь же мне рассказать тебе, как я ввязался в греховную битву с могущественным противником.

Не с королём. И не с королевой.

Нет. Я выбрал их дочь.

1

Бриар

Я глубоко вдохнула цветочный воздух и задержала дыхание.

Задержала его как следует.

За стенами замка закат заливал горизонт оттенками темно-красного и лихорадочного золота. Покатые крыши нижнего города, поросшие мхом, образовывали северный полумесяц вокруг этого дворца. И, окружая и то, и другое, по всей панораме раскинулись пологие холмы, где дрожали цветы и с шумом хлопали травы.

А за ними стоял лес полевых цветов.

Вцепившись в перила балкона, я выдохнула и сощурилась, глядя на этот вид. Согласно преданиям, этот знаменитый лес пробуждал самые безрассудные желания. На некоторых полянах и в лощинах воздух источал ароматы, которые толкали людей на всевозможные импульсивные поступки.

В этой дикой глуши творились провокационные вещи. Не менее провокационные вещи происходили и при этом дворе.

Мои пальцы сильнее сжали перила. Я изучала панораму, устланную бахромой зелени, словно сошедшую из фейских преданий. Отец, бывало, с величайшей нежностью говорил, что это место пробуждает нимфу в каждом. Во мне — в особенности.

Но если бы отец был жив сегодня, если бы он знал меня нынешнюю, он бы ошибся.

Я отвернулась от пейзажа и вошла в пределы своих покоев. Интерьеры были украшены букетами пионов и льняным постельным бельем, легким, как крылья мотылька. В пространстве преобладали оттенки темно-зеленого — тот самый цвет, который, казалось, пробуждал тебя в ту секунду, как на него падал взгляд.

Лесной зеленый, сочный цвет Весны.

Меня воспитали на благоразумном коричневом. Осень — край здравого смысла и безмятежности. Мой народ и мое убежище.

Один месяц. Один месяц при этом греховном дворе, а затем я вернусь домой.

Мой дорожный сундук был уже распакован. Закутавшись в пеньюар, я шагнула к гардеробу, чтобы выбрать платье на вечер.

Когда мой взгляд наткнулся на кровать, я остановилась как вкопанная. На одной из подушек небрежно лежала алая лента, словно кто-то специально ее там раскинул.

Я обернулась вокруг своей оси, внимательно осматривая комнату.

Никого. Я одна.

Единственным человеком, который недавно находился в этих покоях, была служанка — болтливая пташка, явившаяся с полотенцами и сплетнями. Правда, лента могла оказаться случайной оплошностью, кем-то забытой принадлежностью для шитья. Вот только я не помнила, чтобы эта полоска ткани лежала там пару минут назад, хотя служанка давно уже ушла.

Нет, в моих покоях был кто-то еще. Кто-то, кому хватило наглости вторгнуться без моего разрешения. И этот кто-то хотел, чтобы я об этом знала.

Я была не чужой в этом королевстве с его склонностью к кутежам — не считая излишеств и распутства, — но это было странно. И дерзко. Даже дворянин не позволил бы себе такую анонимную вольность. Да и я должна была услышать шум с балкона.

Поджав губы, я промаршировала к кровати, сдернула ленту с ее насеста и бросила в ближайший ящик. Вот так. Едем дальше. Я разберусь с этой нахальной вещицей позже.

Дверь распахнулась. Мама впорхнула внутрь, полетела прямо к кровати и бросилась на нее.

«М-м-м», — проворковала она, смежив трепещущие веки и поглаживая пуховое одеяло.

— Твоя кровать такая удобная.

Я уперла руки в бока:

— Мама.

— Все эти перышки.

— Мама.

— Да, дорогая доченька?

— Сегодня ты здесь не спишь.

Она по-кошачьи зарылась в пух:

— Так мягко. Так по-королевски. Сегодня вечером я хорошенько отдохну.

— Я знаю, что ты меня слышала.

Королева Осени Авалея издала драматичный стон:

— Ты не понимаешь. В Весне полнолуние, а спать одной — плохая примета. Мы должны объединить силы. Женщина никогда не знает, когда фантом или инкуб может прокрасться в ее покои, чтобы заявить на нее права под покровом ночи.

— Ты уже совершеннолетняя, — невозмутимо произнесла я. — Справишься сама.

— Какая ты строгая к своей маме. Чем я это заслужила, Бриар?

Пока она притворно дулась, в моей груди вспыхнула волна нежности. Я любила ее. Она любила меня. Проблема была не в этом.

Проблемой был отец. Память о нем жила между нами, дремала в наших комнатах и пировала за нашим столом. Изо дня в день он то связывал нас вместе, то разрывал на части.

Давным-давно я совершила по отношению к нему худшее, на что была способна. Я не могла этого исправить, а его больше не было. Но сколько бы лет ни прошло, как бы я ни пыталась искупить вину и исправиться, быть идеальной для остатков нашей семьи — вина была вечной.

Я не заслуживала маминой привязанности. И я не могла позволить себе привязаться самой.