— А у меня есть выбор? — спросил я.

— Строго говоря, нет.

Прем развёл руками.

— Уверяю вас, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но поймите, господин Бергер: здесь, на краю света, личные желания отдельных людей не имеют значения. Исследование ствола — наша единственная цель. Ради того чтобы достичь её как можно скорее, я здесь… и я не намерен потерпеть неудачу.

Я долго молча смотрел на него.

Я в нём ошибся. Он был не только аналитиком, у которого в голове одни цифры, но и карьеристом, готовым идти по трупам. А такое качество во вечных льдах могло закончиться гибельно.

— Что вы выяснили во время первого спуска? — спросил я наконец, чтобы сменить тему.

Прем поднял брови, словно не ожидал от меня интереса к результатам его исследований. Затем быстро пролистал свои рукописные записи.

— Ствол уходит отвесно вниз по прямой, без искривлений. Мои опыты с маятником это подтверждают. На протяжении тысячи метров температура повышается всего на один градус — и повышается неизменно. Это слишком мало. Вообще-то на такой глубине должно быть уже свыше ста градусов жары, но ничего подобного нет. Словно…

Он подыскивал верные слова.

— …словно пространство и время в этом стволе остановились.

— Похоже, он играет по собственным правилам.

Прем кивнул.

— А сила притяжения? — спросил я.

— Вес пробных объектов по направлению к центру Земли уменьшается линейно.

Он взял железный цилиндр, подвешенный к пружине, и покачал его перед лицом.

— Если теоретически продолжить это уменьшение до самого центра Земли, получится ровно ноль граммов.

— Ноль граммов? — повторил я.

— Представьте себе, что Землю разрезали по экватору на две половины, как яблоко.

Для наглядности Прем открыл деревянную застёжку глобуса и раскрыл его посередине. Внутри полого шара лежали две потрёпанные книги в кожаных переплётах: экземпляр Библии и латинское издание «Принципов математики, оптики и арифметики» Исаака Ньютона.

— На тело в центре Земли действует сила тяжести Северного полушария и тянет его к Северному полюсу; точно так же Южное полушарие с равной силой тянет его в противоположную сторону, к Южному полюсу. Итак, на тело действуют две силы, которые взаимно компенсируются.

— Зона нулевой гравитации, — сказал я.

— Именно, — пробормотал Прем. — Но меняются не только температура и сила тяжести. Меняется и атмосферное давление. На поверхности Земли мы измеряем ровно тысячу миллибар. Это давление возрастает по мере спуска. Измерение на глубине пяти с половиной километров дало две тысячи миллибар, то есть ровно вдвое больше. Цель науки — сводить сложность мира к простым правилам. Следовательно, при неизменном росте на глубине сорока четырёх километров давление составило бы шестнадцать тысяч миллибар.

Я прикинул в уме, но его объяснение показалось мне неубедительным.

— Но уменьшающаяся сила тяжести должна приводить к тому, что в более глубоких областях давление будет возрастать уже совсем незначительно. Повышение температуры дало бы сходный эффект.

Прем уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Чёрт возьми, вы правы! Это могло бы объяснить небольшое отклонение на глубине шести километров.

Он торопливо принялся делать заметки.

— Как вы думаете, с чем мы здесь имеем дело? — спросил я наконец.

Прем замер и бросил на меня короткий взгляд поверх очков.

— Хотя во мне живёт глубокая религиозная вера, в конечном счёте я всё же человек науки. Я не питаю пристрастия к абсурдным теориям.

— Например? — перебил я.

Он развёл руками.

— К теории о том, будто перед нами врата в чужое измерение или спуск в бесконечность. Я также не верю ни в то, что этот ствол создан чужим разумом, ни в то, что он является наследием какой-то древней исчезнувшей культуры.

Я мельком взглянул на его Библию.

— Я знаю, о чём вы думаете.

Он поднял палец.

— Этот ствол не является ни творением дьявола, ни чудом, сотворённым Богом.

— Остаётся ещё теория секретного проекта иностранного правительства, — предложил я.

Прем отмахнулся.

— Столь же абсурдно.

Затем он указал на образцы породы в пробирках.

— Однако этот материал невозможно вписать в периодическую систему. Элемент находится за пределами всех известных химических свойств…

Он заколебался и изучающе посмотрел на меня, словно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Он меняет свою массу, — сказал он наконец.

Я нахмурился.

— Или ваши приборы работают неправильно.