Мы с Премом начали спуск на рассвете. Мы уходили в глубину, словно исследователи, отправляющиеся в дальние части света, тяжело нагруженные фонарями, папками, списками и бесчисленными приборами. Через полтора часа мы достигли самой нижней доступной точки шахты.

Над нами лежало шесть тысяч метров тьмы — и, вероятно, ещё больше под нами. Качавшаяся масляная лампа бросала свет на инструменты и измерительные приборы, громоздившиеся в гондоле, — хотя гондолой это, по правде говоря, уже нельзя было назвать. Платформа, на которой мы стояли, всё больше походила на клетку, подвешенную над бездной на стальном тросе.

Несколькими часами раньше Прем расхаживал по шахтному залу взад и вперёд, как сторожевой пёс, проверял каждое движение исландцев и отмечал в списке все драгоценные приборы, привезённые им из Берлина. Теперь он стоял рядом со мной в тяжёлом тулупе из оленьего меха, перегибался через перила и собственноручно делал в камне новые пробные выемки.

— Остроконечное зубило! — потребовал он.

Я подал инструмент. На такой глубине мне ещё никогда не приходилось работать. Каждый удар молотка отдавался странным гулом: эхо расходилось на почти бесконечные расстояния — и вверх, и вниз. Отверстия шахты на Дьявольской равнине и света станции уже давно не было видно; не различалась даже масляная лампа на лебёдке, находившейся в тысяче метров над нами.

С трудом Прему удалось высвободить из стены осколок; позднее он собирался проверить его на радиоактивность в лаборатории — так он называл свою каморку. Я разложил все обломки по стеклянным банкам. На этой глубине стены покрывал тончайший блестящий чёрный налёт. Такой же налёт лежал и на осколках.

Камень едва заметно пах серой. Вот откуда, значит, поднимался из шахты этот запах.

Пока Прем определял температуру и давление воздуха, взвешивал грузы пружинными весами, анализировал содержание кислорода, снова и снова получал новые показания компасной стрелки и заносил все эти безумные результаты в протокол, я терпеливо стоял рядом, не произнося ни слова.

Один раз я украдкой взглянул на термометр Према. Одиннадцать градусов! Здесь, внизу, было, конечно, заметно теплее, чем на поверхности, где температура держалась около нуля, но всё равно как-то неприятно. Это ощущение не поддавалось описанию. Мне пришлось расстегнуть пуговицу на воротнике: воздух казался невыносимо душным.

Временами чувствовался тонкий серный пар; он всякий раз подползал снизу, стоило необъяснимому потоку воздуха чуть ослабеть. С каждым вдохом мне становилось жарче, и с каждой каплей пота, скатывавшейся по спине, горло всё сильнее сжимала теснота. К тому же к подушечкам пальцев прилипли выделения шахты, которые никак не удавалось стереть до конца.

Я всё время смотрел на часы. Стрелки словно прилипли к циферблату, а Прем воспринимался мною уже лишь как смутная тень, двигавшаяся взад и вперёд по клетке. Я спрашивал себя, как выдержу следующие два часа, пока Хансен наконец не запустит лебёдку.

Руки у меня заледенели и начали дрожать. Я сжал их в кулаки. Горло перехватило. Только без паники. Не так глубоко, не перед Премом — и уж тем более не сейчас, когда мы едва приступили к работе. Я не имел права показать слабость перед немцем.

Стараясь не привлекать внимания, я отвернулся и попытался глубоко вдохнуть, но воздуха не хватало. Я чувствовал себя запертым. Этот проклятый серный смрад! Волна желудочной кислоты взметнулась мне в глотку, точно извержение.

Мне срочно нужно было наверх, к дневному свету, вдохнуть свежего воздуха. Хотелось широким шагом идти по плато, слышать прибой фьорда, ощущать на губах солёную воду, смотреть в синее небо и лицом вперёд падать в снег — лишь бы, ради всего святого, выбраться из этой чёрной дыры.

Но вместо этого стены надвигались всё ближе, пространство сжималось. Я не хотел сдохнуть здесь, внизу, в этой узкой шахте. Если лебёдка сломается, стальной трос оборвётся, клетка сорвётся вниз или заклинит в одной из роликовых направляющих, мы навсегда застрянем в этой тьме и никогда, никогда…

— Успокойтесь!

Прем ударил меня по лицу и теперь тряс за плечо.

— Что?

Нёбо у меня пересохло, как пыль. Я вытер со лба пот.

Прем протянул мне флягу с водой.

— Боже мой, Бергер! Вы на мгновение отключились. Потеете как свинья. Сделайте глоток. Здесь, внизу, обезвоживание наступает быстро.

Сердце у меня колотилось где-то в горле. Я снова вытер холодный пот со лба. Спина тоже была мокрая насквозь. Меня охватил озноб. Пока я опускался на ящик, Прем положил мне руку на плечо — жест почти интимный, какого я от него никак не ожидал.

— Уже лучше?

— Временное головокружение, — прошептал я.

Водой из фляги я смыл с языка горький привкус желчи.

— Здесь нужно регулярно пить.

Прем убавил свет масляной лампы до едва заметного язычка.

— Подождём несколько минут, пока глаза привыкнут к темноте, — объяснил он.