10 секунд.

— Как звали твою мать? — её голос громче, чтобы перекрыть его хрипы. — Были ли братья или сёстры?

Только тяжёлое дыхание.

Я не выдержу.

Сердце вот-вот разорвётся, распухнув и раздавив рёбра изнутри.

Он снова под водой. На этот раз — полные 30 секунд.

Я уже думаю, что он не выдержит, но он снова делает это. Пожилой, но боец. Если он и правда может говорить, как они считают, то он куда упрямее меня.

Вызывает уважение.

Его резко выдёргивают. Тело обмякшее, глаза выпученные, с лопнувшими сосудами, ноздри раздуты, рот открыт в беззвучном вопле, как у умирающего зверя.

— Почему ты убил дочь?

Без ответа.

Так продолжается почти час. Я борюсь с комом в горле и подступающей тошнотой.

Когда становится ясно, что он не переживёт ещё один раунд, Меридей встаёт, откладывает планшет и освобождает его.

Он падает на пол. Из носа течёт кровь.

Мне хочется поднять его, сказать, что всё будет хорошо. Что я вытащу его отсюда.

Но Сьюзиас изучает моё лицо, мою скованную позу.

Меридей стоит над ним, пока двое охранников поднимают его. Проходя мимо, он смотрит на меня.

Несмотря на слёзы и красные прожилки, его глаза — ярко-зелёные, как тина на дне пруда.

Спокойные. Безобидные.

Хотя он здесь за убийство. И только что пережил пытку.

Сьюзиас поворачивается ко мне с довольной ухмылкой.

— Впечатляет. Почти все девушки, которых я приводила сюда, уходили в слезах.

Она изучает моё пустое выражение.

— Могу показать другие процедурные, но, думаю, это бессмысленно.

— Почему?

Почти закончилось. Почти.

— Потому что только особый тип человека способен смотреть на такое без содрогания.

Ты имеешь в виду садиста? Монстра? Понятно.

— Теперь я хочу познакомить вас с другими пациентами. Идём?

6

Тринадцатая комната

 

Я следую за Сьюзиас по правому крылу коридора. Он кажется длиннее остальных. И не только в буквальном смысле — будто сам воздух здесь тянется, как приговор.

Мне показывают двух пациентов.

В первой комнате — женщина, одержимая страхом перед микробами. Её руки похожи на куски сырого мяса: она отмывала их хлоркой до крови, а ногти вырвала, чтобы уничтожить малейшие следы бактерий. Голова, брови, ресницы — всё сбрито, чтобы не дать шанса вшам. Она постоянно обдирает кожу с губ, пытаясь «очистить» и их. За ней следят круглосуточно, чтобы не нанесла себе ещё большего вреда.

В следующей комнате — мужчина лет сорока пяти, охваченный безумием. Самый пугающий случай. Он уверен, что находится в девятом круге ада. Видит пламя, души, корчащиеся в агонии. Медсёстры рассказывают, что он даже пытался вырвать себе глаза, лишь бы не видеть эти ужасы. Теперь он носит варежки, как младенец.

Сьюзиас останавливается у предпоследней двери. Её ноги будто вросли в пол перед последним порогом, словно невидимый барьер не позволяет сделать шаг. На мгновение её губы приоткрываются, и я ловлю на её лице тень страха.

— Мисс Эмброуз, вы действительно впечатляете. Как и предсказывал мистер Доусон. — Она промокает тыльной стороной ладони испарину на висках. — Вы уверены, что хотите связать с этим жизнь?

Я вспоминаю, как задала Скарлетт тот же вопрос. Мы сидели на крыше её полуразрушенного дома, глядя на звёзды. Она только что рассказала, как на одном из сеансов умер мальчик. Конформист равнодушно смотрел на его посиневшее тело, а Скарлетт сорок пять минут пыталась реанимировать его, сбив колени в кровь и вывихнув запястье. Ему было двенадцать.

Я не понимала, зачем она добровольно терпит этот ад. Почему не уйдёт?

Тогда она посмотрела на меня так же, как я сейчас смотрю на Сьюзиас, и сказала:

«Если бы больше людей с добрым сердцем смотрели на уродство мира, а не отворачивались, — может, мир стал бы лучше».

— Я на своём месте, — говорю я.

И, несмотря на весь ужас, который видела, верю в это. Не могу объяснить эту иррациональную тягу, но, идя по коридору, проводя пальцами по шершавым стенам, чувствую, как что-то космическое притягивает меня сюда. Воронка, засасывающая всё глубже.

Сьюзиас горделиво поднимает подбородок:

— Какая отрада. Считайте, что место конформиста ваше. Приступите завтра?

Я глубоко вдыхаю, киваю, сглатывая горький привкус страха, скопившийся на языке, как желудочная кислота.

Она делает два шага от последней двери, направляясь к выходу. Но я не следую за ней, а поднимаю руку:

— Подождите. А последнюю комнату вы мне не покажете?

Это единственная дверь без информационной таблички и окошка.

— Нет, — резко отвечает она, сужая глаза, будто мой вопрос неприличен.

— Почему?

— Туда никто не входит. — Её голос леденящий, неестественный, как зимняя смерть.

Мне бы отступить. Но любопытство — как зуд, который надо почесать.

— Можете объяснить?