Уверена, он не хочет быть здесь для того, что последует дальше.

Пожилая женщина, одетая во всё чёрное, с тугим пучком пепельных волос и недовольным выражением лица, выходит из экипажа. Аурик прислал её, чтобы подготовить меня. Одеть. Накрасить. Всё в соответствии с темой, так тщательно выдержанной в этом безупречном городе, окружающем лечебницу.

Я жила уединённой жизнью на окраине семи лесов — в Медвежьей Западне, предместье Города Люстр. Мне никогда не приходилось подчиняться принципам странной и невероятно тщеславной страны, в которой мы живём. Наш маленький регион, Деменция, управляется выдуманным представлением об идеальном обществе.

Безупречные поместья, замки и люди. О, люди здесь потрясающие, как говорила Скарлетт. Женщины худые, как старики, которых они хоронят.

Внешность женщины — это священное писание. Они следуют Режиму Леди-Куклы. Это долгий ночной ритуал — часы в травяной ванне, тщательный уход за кожей и волосами, а также строжайшие диетические нормы. «Ешь, только если чувствуешь, что вот-вот упадёшь в обморок», — говорила она. И, конечно, одежда — платья на каждый момент дня: для чаепития, домашних дел, вечерние наряды.

Работа моего отца заключалась в заготовке леса и доставке его в город. Если у тебя такая работа, ты автоматически освобождаешься от общественных ограничений. Если тебя не видно и не слышно в пределах города, ты словно призрак. Это прописано в законах ещё со времён первых поселенцев, и для трудолюбивых семей это всегда казалось справедливым.

Слушать об этом от Скарлетт было как заглядывать в окно параллельной вселенной. После того как наша мать родила нас, она сбежала со Скарлетт, чтобы жить ближе к Городу, оставив меня с отцом в Медвежьей Западне.

Ведя себя так, будто это её дом, старуха, которую Аурик прислал подготовить меня, устроила целый салон в гостиной нашего коттеджа.

Она грубо натягивает на меня платье угольно-серого цвета, с короткими рукавами, облегающее в груди и бёдрах. Поверх я накидываю женское зимнее пальто из шерсти, с завышенной талией и чёрным меховым воротником, обрамляющим плечи и шею. Последними облачаются ноги — в чёрные лаковые туфли на каблуке.

Суровая женщина выщипывает мне брови металлическими щипчиками, кривится и качает головой, молча осуждая. Всё остальное — размыто, я лишь шепчу молитву, чтобы собеседование прошло хорошо.

— Ты никогда не была в городе, — заявляет она. Это не вопрос, но я всё равно киваю. — Тебе придётся привыкнуть к отказу от обычных приёмов пищи. — Она щиплет кожу на моей талии. — Или хотя бы к очищению, если соблазн окажется слишком сильным.

Я моргаю:

— Очищению?

— Да, девочка. У тебя пышная грудь и округлые бёдра. Идеал — когда кожа обтягивает кости. — Она осматривает мои ногти и цокает языком. — И ногти грязные. Если хочешь жить там, тебе нужно начать Режим Леди-Куклы сразу же, как окажешься в поместье Аурика. Иначе, скорее всего, я услышу, что тебя быстро перевели в женское отделение лечебницы в качестве пациентки.

Она права. Скарлетт рассказывала, что если Демехнеф — наше правительство, столь трепетно относящееся к безупречности, — заметит оплошность вроде пары лишних килограммов или, не дай бог, внезапного появления нежелательных пятен на коже, таких людей тихо уберут из их привычной жизни. Подальше от семей и друзей. И, насколько известно окружающим, они просто исчезнут — пока не вернутся с узловатыми суставами, поредевшими волосами, резко очерченными рёбрами и измождёнными лицами.

— Не переживай, девочка. Обычно замеры тела проводит муж, а если ты не замужем, приедет официальный представитель Демехнефа. Но я уверена, твой новый друг поможет. — Она похлопывает меня по макушке, поправляя последний локон за моим ухом.

Я сглатываю ком страха, подступивший к горлу. Я сама этого хотела. Сама попросила об этом. Добровольно сажусь в этот экипаж, который унесёт меня к жизни, знакомой лишь Скарлетт. Ко единственному месту, в которое я клялась никогда не ступать.

Лечебница «Изумрудное озеро».

3

Психиатрическая лечебница «Изумрудное озеро»

Дорога в город ухабистая, и сиденье постоянно дрожит от неровной гравийной насыпи. Я одета так, чтобы вписаться в это новое общество.

В голове у меня звучит хриплый голос Скарлетт, будто мелочь, звенящая в сушилке. Она рассказывала мне об ужасах, криках, мольбах о пощаде, которые не умолкают за этими стенами. Но больше, чем крики, её пугало другое: почти все, кто работал в этом здании, казались равнодушными к той боли, которую причиняли. Она описывала пустоту в их глазах как одностороннее зеркало — ты не видишь сущность зла, смотрящую на тебя, но чувствуешь её, наслаждающуюся пытками, гордящуюся ими.

От одной мысли о встрече с такими людьми у меня сводит живот.