Женщина оголила живот, и я с облегчением выдохнул: нити паутины стали тоньше, а в некоторых местах скукожились. Руна «Исцеления» не помогла избавиться от болезни, но немного «прищучила» ее. Однако болезнь все еще осталась. А это значит, что в любой момент она может усилиться, и тогда… Не знаю, что будет, но лучше не рисковать жизнью женщины и ее нерожденного ребенка.

— На этом пока все. Приходите завтра, а я подумаю, как вам помочь, — задумчиво проговорил я и отошел к окну. Лошади мирно паслись у поленьев с дровами и дергали ушами, отгоняя назойливых кровососов. За окном — идиллическая картина, погожий солнечный денек, а в душе — тревога. Все здесь не так, как я привык. В своей прошлой жизни я точно знал, что делать и как себя вести в той или иной ситуации. Здесь же судьба каждый день подбрасывала мне новые вызовы.

— Не помогло твое лечение? — упавшим голосом спросила она и подошла ко мне, разглядывая свою ладонь.

— Нет. К сожалению.

— А ведь я что-то почувствовала. Будто теплая волна по мне пробежала. Что же это было?

— Магия рун. Я нанес вам на руку руну «Исцеления», но она не справилась. Мне нужно время, чтобы понять, как действовать.

Скорее всего, придется самому придумать ту руну, что ей поможет. Сложность заключалась в том, что я не знал, из чего она должна состоять, ведь не имел ни малейшего понятия, что за болезнь поразила беременную. Руна «Исцеления» с легкостью справилась бы с обычным ушибом или воспалением. Значит, в этом случае было что-то совсем другое. Но я не лекарь, поэтому сходу придумать решение не могу.

— Ну так я пойду? — вырвал меня из раздумий голос женщины.

— Да, идите. Приходите завтра в это же время. Не обещаю, что смогу помочь, но будем надеяться, что разберусь, что к чему.

— Ты уж разберись, а то боязно мне за ребенка, — упавшим голосом проговорила она.

Женщина ушла. Я еще пару минут постоял у окна, погрузившись в раздумья, и вышел из комнаты. Ерофей уже сидел за столом и ел кашу, в первый раз за много лет сваренную своими руками. Не спрашивая разрешения и не дожидаясь, когда он позовёт есть, положил себе из котелка полную тарелку молочной каши с маслом, отломал кусок хлеба и опустился напротив Ерофея.

Лекарь с раздражением выдохнул, но ничего не сказал. Только когда каша была съедена, а мы налили себе горячего чая из шкворчащего самовара, он как бы между прочим спросил, так ни разу и не подняв на меня глаза:

— Что это ты рисовал у той бабы на руке?

— Руну.

— Чего-чего? — тут он не удержался и вперился в меня своими холодными, колючими глазами.

— Магия рун. Слышал о такой?

— Брешешь! Нет никакой магии рун, — возмутился он. — Говори правду, а то…

На этот раз он хорошо усвоил урок, поэтому не стал договаривать. Я понимал, что всю правду ему не надо знать, поэтому озвучил только что придуманную версию.

— Я всегда знал, что во мне есть что-то… что-то особенное. С детства снились странные символы, которые утром хотелось нарисовать. Потом мне стало казаться, что я знаю значение каждого, — Ерофей продолжал смотреть с недоверием, но молчал и слушал. — А потом я выпил настойку из корня Золотого шара, и во мне будто что-то щелкнуло. Может, память предков или что-то вроде того, — я пожал плечами.

— Какая еще память предков, если ты из духоглядов? — прищурился он.

— Кто ж знает, чего в крови намешано, — я старался казаться убедительным, хотя сам бы никогда не поверил в такое. — Может, кто из предков имел с этим дело, вот мне и передалось.

Но, похоже, Ерофею мое объяснение очень даже подошло.

— То-то я смотрю, что с того дня ты сам не свой. Будто подменили, — он помял подбородок. — И что же ты можешь? Какие в тебе силы?

— Нет пока сил, но кое-что умею. По мелочи. Вот и беременной хотел помочь, да не получилось, — я изобразил лицо, полное сожаления, и даже тяжко вздохнул.

— Ну ты это, не останавливайся. Ведь если не только будешь видеть болезни, но и сможешь лечить, мы с тобой очень хорошо заработаем, — у лекаря при мысли о деньгах заблестели глаза.

Правда, почему-то не подумал, зачем в таком случае он мне нужен. Похоже, Ерофей мысли не допускает, что я могу уйти. Даже после вчерашнего.

— Не засиживайся. Нам нужны деньги. Езжай в центр, — махнул он рукой, встал из-за стола и с задумчивым видом начал перебирать свои стекляшки с настойками.

Я вышел на улицу, запряг Пепельную и уже хотел выехать со двора, когда к калитке подошел мальчик лет десяти и несмело спросил:

— Ты знахарь?

— Нет, я его ученик.

— Знахаря позови.

— Зачем? Болит где-то?

— Болит, но не у меня, — он всхлипнул и вытер рукавом нос. — Мать лежит уже третий день.

— Фельдшер приходил?

— Приходил, только толку нет. От его горьких порошков хуже становится. А вдруг… она помрет? — мальчик поднял на меня глаза, в которых было столько горя и отчаяния, что у меня защемило сердце.