— А ей свыше снизошло, — огрызнулась я.

Он перекрестился. Я бы тоже перекрестилась, будь свободна рука. Если я все же завела зонд в трахею, попытка вливания раствора убьет.

Конечно, если бы трубка попала в трахею, нормальный пациент бы кашлял, захлебывался воздухом — но на фоне угнетенных рефлексов это был слишком ненадежный признак, чтобы на него полагаться.

Я набрала в шприц немного воздуха. Надела на конец трубки. Приникла ухом к Николкиному животу, чуть пониже левого подреберья. Вдавила поршень.

В животе булькнуло — отчетливо, как лягушка плюхнулась.

Я потянула поршень назад. Ничего, только зонд начал сплющиваться. Чуть сдвинула трубку, попробовала еще раз. В шприц вошла капля мутной слизи. Я понюхала. Кисло.

Других способов убедиться, что зонд встал правильно, у меня не было. Я привязала его к голове полоской ткани. Ополоснула шприц, набрала раствора. Совсем немного, навскидку — не больше полкубика.

Медленно вдавила поршень. Подождала. Ребенок не дернулся, не закашлялся. Дыхание не сбилось. Еще кубик.

Я попыталась вспомнить нормативы для регидратации. Не вышло. Да какие, к черту, нормативы в спальне мальчиков сиротского приюта города Светлоярска? Не было у меня ни таблиц, ни инфузомата, ни детской реанимации или педиатра в соседней комнате, ни возможности позвать кого-то по-настоящему опытного в таких делах.

Был только мальчишка с ледяными кистями и ввалившимися глазами, резиновая трубка, шприц с раствором соли и меда да я сама с каким-никаким клиническим мышлением.

Кубик. Пауза. Два кубика. Дольше. Полшприца. Я положила ладонь под ребра малышу. Живот мягкий, не вздувается. Работает ли желудок, пошла ли вода дальше привратника — не проверить. Но по крайней мере пока не выворачивает жидкость обратно. Если привратник функционирует, если жидкость пойдет в кишечник — отпоим.

— Принимает, барыня? — громким шепотом спросил кто-то из мальчишек.

— Пока не отвергает, уже хорошо, — сказала я. — А если кому-то нечем заняться, напоите тех, кто сам не может. Видите, Лука Семенович занят пока.

За моей спиной заскрипели кровати. Пара мальчишек повзрослее сползли с тюфяков, потоптались у лавки, на которой стояли кружки с ложками.

— У каждого должна быть собственная кружка и собственная ложка, — сказала я. — Наливать ковшом из ведра.

— Как прикажете, барыня, — ответил длинный веснушчатый.

Наполнил сразу две кружки, оглядел комнату, прикинул, кому хуже. Подошел к одному из тех, что тихо лежали под одеялом, присел на корточки.

— Тимошка, — позвал негромко. — Глотни-ка водицы. Ну.

Второй, помельче, замешкался у подноса — не привык, видно, ухаживать. Встал на колени у соседней кровати, глянул на меня через плечо, ища подтверждения. Я кивнула, не отрываясь от шприца. Он осторожно зачерпнул ложкой, поднес ко рту лежащего, как мать кормит малыша. Ложку держал чуть дрожащей рукой, но твердо. Лежащий проглотил.

Кто-то из меньших всхлипнул — кажется, оттого, что страшно было смотреть. Веснушчатый, не оборачиваясь, бросил:

— Цыц, Прошка. Ну-ка утрись и иди сюда, помогать будешь. Кружку держать сумеешь?

Прошка засопел, выбрался из-под одеяла, побрел к табурету. Веснушчатый сунул ему кружку, что-то шепнул на ухо. Прошка кивнул и пошел к третьей кровати — серьезный, как солдат на посту.

Влить шприц. Подождать. Набрать раствора. Влить еще. Краем глаза я видела, как трое мальчишек, не сговариваясь, разделили комнату на участки.

Веснушчатый взял на себя двух лежачих, помельче — одного, Прошка — еще одного. Двигались тихо, чтобы не помешать мне. Украдкой оборачивались на меня, на Луку, на Николку, проверяя.

Когда одного из мальчишек стошнило, старший молча взял ведро с тряпкой, сыпанул хлорки — видимо, повторяя за Лукой, и начал убирать.

— Хороших ты парней воспитал, Лука Семенович, — сказала я негромко.

— Не я, матушка, — вздохнул дядька. — Жизнь.

Я продолжала вливать жидкость в малыша. Шприц за шприцем. Не торопясь. Потороплюсь — спровоцирую рвоту и потеряем все, что удалось влить.

Через четверть часа ничего не изменилось, только что плечо у меня затекло окончательно. Через полчаса мне показалось — именно показалось, и я запретила себе радоваться, — что кисти у Николки уже не такие ледяные. Мраморные разводы на коже подстерлись.

Еще шприц. Пауза. Еще.

Пульс все еще частил, но стал плотнее под пальцами. Мальчик дернул щекой, когда трубка потянула кожу у носа. Потом слабо, почти не поднимая руки, попытался смахнуть повязку.

— Живой, — выдохнул Лука.

Я кивнула.

— Дайте его мне, матушка. Вы уж, поди, еле сидите. Вроде не слишком мудреное дело, воду-то вливать.

— Спасибо, Лука Семенович.

Я передала ему ребенка. Объяснила, что делать и как. Выпрямилась и чуть не взвыла: спину свело.