Я не стала продолжать этот бесполезный спор. Огляделась. Девочек было уже восемь.

— Укрой всех, — велела я Глашке.

Одеяла у них были казенные, из серого сукна, колючие даже через простыни, поверх которых они лежали. Согреть, пока проветриваем, смогут. Я помогла няньке укрыть детей, распахнула окно. Огляделась еще раз.

— Кружки где, больных поить? Ложки?

— Так вот же!

Нянька указала на табурет, где стояло ведро с водой, в котором плавала деревянная кружка. Одна на всех.

Я ругнулась. Выходить обратно через анфиладу сейчас уже не стоило. Лезть в окно в этой куче юбок, что на мне надеты… к тому же лавку под ним еще не поставили.

Я распахнула створку, высунулась в окно. Заорала что есть мочи:

— Прохор!

Вместо Прохора появился Федор.

— Чего изволите, барыня?

— Ступай к смотрительнице. Скажи, что у больных — и мальчиков, и девочек — должны быть свои кружки и ложки. По одной на каждого. Пусть велит принести из столовой. И Луку Семеновича пусть предупредит, что у каждого больного мальчика — своя посуда. Еще ковши нужны, чтобы кружками в ведро не лазить. Принести на подносе, поставить у двери, из рук в руки не передавать. И скажи, барыня велела напомнить про лавку под окном, а то ей в юбках сигать через него несподручно.

— Да нешто вам пристало вообще в окно сигать, барыня! — возмутился кучер. — Если что, я сам залезу и…

— Не вздумай! — рявкнула я. — В доме поветрие не подцепил, не хватало тут заразиться. Все понял?

Кучер на удивление четко, почти по-военному повторил указания, я отпустила его.

Через пару минут в дверь постучали. Я отворила. Поднос стоял на полу, как и велели, но рядом с ним маячила одна из старших девочек.

— В следующий раз подходишь, оставляешь, стучишь и уходишь, — сказала я.

— Как прикажете.

Я забрала поднос с кружками в спальню.

— Глаша, слушай меня. Кружки в общее ведро не окунаешь. Берешь ковшик, из него разливаешь. Из ковша не пить, руки в нем не мыть, поняла?

— Да, барыня.

Я сама разлила воды в кружки. Огляделась. Двум девочкам лет по десять, им можно объяснить. Да и чувствуют они себя получше остальных.

Я подошла к первой с кружкой в руке. Она потянулась, но я удержала руку.

— Запомни: пьешь один-два глотка. Больше сразу не надо.

— Так очень пить хочется, барыня!

— Верю. Но выхлещешь сразу всю воду, тут же обратно вывернет. Выпила — кружку поставь на сундучок рядом с кроватью, а сама пока полежи. Прочитай «Господи помилуй» столько раз, сколько пальцев у тебя на руках. Да не тараторь, чинно говори, как на службе. Пусть вода в это время в животе уляжется. Повторила, пей еще глоток. И так, пока пить хочется. Все поняла? Повтори.

Она повторила, не запинаясь.

— Молодец. — Я погладила девочку по голове, и она замерла. Я ругнулась про себя: напугала ребенка. Некому их тут гладить, непривычные.

— Пей.

Она попробовала.

— Барыня, что это? Вроде и сладко, и солено. Мне бы чистой водицы.

— Чистую водицу у тебя сейчас брюхо не удержит. Когда плачешь, слезы соленые?

— Соленые.

— А пот летом, на лбу — пробовала на язык?

— Соленый.

— Вот. В человеке соль. Когда тошнит и поносит, эта соль из тела выходит, и человек слабеет. Мы тебе с водицей соль обратно даем, чтобы силы вернулись. Невкусная, но надо потерпеть.

Девочка кивнула. Осторожно приложилась к кружке и начала загибать пальцы.

Я перешла ко второй, повторила инструктаж, убедилась, что поняли и запомнили. Отдала кружку.

— Глафира, — сказала я. — Тем из маленьких, кто может кружку держать, но разума нет понять, что все пить нельзя, давай так же, ясно? Глоток сделать позволила — и забирай воду.

— И над каждым стоять считать?

— Пока от одной к другой по кругу ходишь, нужное время и пройдет. А тем, у кого кружку держать нет сил, давай с ложечки.

— Так весь день и поить, барыня? — вздохнула она.

— Пока не перестанет рвать и поносить. Видишь, тело воду не держит, оттого и плохо им. Как вода начнет держаться, на поправку пойдут и сами справляться смогут. А пока так.

Я перешла еще к одной девочке — ближайшей из тех двух, что не пошевельнулись, когда я первый раз вошла в спальню. Приобняла ее за плечи, приподнимая. Девочка приоткрыла глаза, когда ложка коснулась губ, проглотила. Я оттянула ей нижнее веко. Конъюнктива бледная, но не серая. Запястье в моих пальцах теплое. Сжала кожу на тыле кисти — складка расправилась, хоть и медленно. Пока ничего страшного.

— Приподнимай обязательно, чтобы не поперхнулись, — сказала я Глашке, переходя к следующей девочке.

— Поняла, барыня.

Оставалась последняя. Совсем маленькая, года три, наверное. Когда я приподняла ее, обнимая за плечи, голова бессильно мотнулась. Сухие губы потрескались, глаза ввалились. Я сжала кожу — складка осталась, будто у древней старухи.