Я с силой провела костяшкой ей по грудине. Девочка застонала. Боль чувствует. Значит, еще не край. Я влила ей в губы буквально каплю раствора. Замерла, положив руку ей на горло. Гортань дернулась.

Глотает. Не все еще потеряно.

— Глаша, смотри внимательно. Вот таких, которые уже без чувств, из кружки не поить никогда. С ложечки, вот так, по половинке, не больше. — Я вылила еще немного. — Если кашляет — сразу положить на бок и дать откашляться как следует. Поняла?

Она повторила.

Может, эта девушка и не блистала умом, но простые инструкции понимала и исполняла их ответственно.

Я вспомнила, как думала в аптеке про катетер и инфузии. Полчаса, может, час под капельницей — и этот ребенок пришел бы в себя.

Я еще успела застать многоразовые инфузионные системы. Две резиновые трубки, между ними стеклянная капельная камера. Зажим. Одна толстая игла — во флакон. Вторая, на другом конце — в вену. И еще одна длинная иголка воздуховода — тоже во флакон. Совсем немудреная штука.

И раствор сам по себе тоже не бином ньютона: соль есть, глюкозу выделили примерно полвека назад, и бикарбонат натрия уже научились делать. Аптечные весы не проблема — если уж они граны опия отмеряют, то собрать регидратирующий раствор — раз плюнуть.

Только кто поручится, что все твердые компоненты достаточно чистые? Что в них нет примесей других веществ или грязи, попавшей во время производства или хранения? Той грязи, которую невозможно отделить простым фильтрованием?

Дальше — стерильность. Шприцы и дома еще совсем недавно кипятили в металлических коробках, и люди после этого не умирали штабелями. Только шприц — не раствор. То, что годится для стекла и металла, не слишком подходит для резины. Особенно если внутри нее уже выросла микробная пленка.

Но самое главное, раствор для вены должен быть не просто «без живых микробов». На первый взгляд — что элементарнее: перегнанная вода, соль, глюкоза, прокипятить — и готово. В начале двадцатого века примерно так и делали. И часто получали у больного жар, озноб, падение давления, нередко смерть. Это называли осложнениями внутривенной инфузии, пока не поняли, что виноваты пирогены. Говоря простым языком — дохлые микробы. Белки клеточной стенки, микробные токсины — все это не исчезает при обычном кипячении. Над тем, как получить раствор не только стерильный, но и без пирогенов, бились десятилетиями: фильтры, многократная перегонка, специальная обработка стекла и резины. До надежных методов добрались только в двадцатом веке — со специальной аппаратурой и таким контролем чистоты, какого тут не выстроить, даже если бы у меня было на это время.

Кустарная капельница в этих условиях убьет куда быстрее, чем инфекция.

Вся история медицины — история экспериментов над живыми людьми. У врачей прошлого не было возможности это понять. Я — понимала. И потому все, что мне оставалось, — медленно, ложечку за ложечкой вливать раствор в рот ребенка и надеяться.

Глаша оказалась из той породы людей, на которых держится любая больница в любые времена. Бестолковая в сложных материях, она стала незаменимой там, где требовались выносливость и бесконечное терпение.

Она методично отпаивала девочек. Едва кого-то из детей снова начинало мутить, Глаша подхватывалась, подставляла таз, умывала, замывала пол и опять садилась с кружкой. Я перехватила ее на первом круге, когда она, выставив за окно ведро с грязной водой, потянулась к ведру с чистой. Велела ей мыть руки и сыпать хлорку, которую поставили на ту же лавку за окном. Одного приказа, сделанного уверенным тоном, оказалось достаточно. Она запомнила и дальше повторяла — не понимая, как ритуал.

Время шло. В спальне стало заметно прохладнее. Тяжелый дух болезни сменился больничным запахом хлорки.

Я сидела на табурете возле самой тяжелой малышки, механически отмеряя ложки с солевым раствором. Спина затекла так, словно в позвоночник вбили раскаленный штырь.

— Барыня, вы бы отдохнули, — тихо произнесла Глаша, вытирая мокрые руки о фартук. — Совсем на вас лица нет. Идите к себе, я уж тут сама управлюсь.

— Ты сама с утра не присела.

— Да я привычная. — Она махнула рукой, и в этом жесте было столько горькой, крестьянской покорности своей доле, что у меня защемило сердце. — А вам не по чину так убиваться.

— Болезнь чинов не разбирает, Глаша. — Я чуть улыбнулась ей. — Давай-ка проверим наших подопечных.

Я обошла кровати. Чудес не бывает, и никто из детей не вскочил, требуя хлеба и зрелищ. Но признаки возвращения к жизни были налицо. Обезвоживание начинало отступать. Старшие девочки, которым было получше, робко попросили есть — и мне снова пришлось кричать в окно, чтобы им принесли морковной похлебки, которую девочки съели не капризничая.

— Ты умница, Глаша, отлично справляешься, — сказала я, и нянька ошалело вытаращилась на меня. Привыкла, видимо, что ее только шпыняют за бестолковость. — Продолжай в том же духе. Я пойду посмотрю, как дела у мальчиков.

— В окно полезете, барыня? — испуганно округлила глаза Глаша.

— В окно, — кивнула я.