Я была удивлена своему становлению матерью. Никак не ожидала от себя подобного… По Маршалу я всё ещё тоскую, столь сильная выпала на мою долю любовь, и порой думаю, как бы он отреагировал на новость о том, что стал отцом такого невероятного чело… Металла. Борей прекрасен в своей сложности: он добродушен, как никто, но он же и безумен в ярости своего альтер-эго. Обе его характеристики в итоге и сделали его отшельником. Мне не хочется представлять, как он, со своим добрым сердцем, справился с потерей Софии, и моё собственное сердце обливается кровью, когда я замечаю, что после этой утраты он хотя и начал чаще заглядывать к нам, стал печальнее. У нас необычные отношения: Борей вырос слишком быстро, и это повлияло на всё. Первые пятнадцать лет жизни он и физически, и психологически шёл в рост со скоростью год за два. Как же эти пятнадцать лет я дрожала при мысли о том, что нам остаётся быть вместе слишком мало! Как часто Кайя украдкой плакала, боясь, что он не прекратит свой рост и в итоге к пятидесяти годам мы потеряем его в теле старика… В пятнадцать лет его рост остановился – развившись до параметров крупного тридцатилетнего мужчины, он больше не постарел ни на один день. От наших сердец отлегло, но скорость его взросления выстроила между нами неординарные отношения. Он слишком рано – на восьмом году жизни, по его меркам равному шестнадцати годам, – начал не только осознавать, но и вести себя как единственный мужчина в семье. Ответственность за меня и Кайю, отсутствие общения с равными ему ровесниками, атмосфера напряжённой опасности со стороны трапперов – убить нас невозможно, но проштробить пулями можно, что неоднократно приводило и к потерям на стороне агрессоров, и к срывам Маршала, – всё это заставило Борея психологически повзрослеть раньше срока. Парень вырос добрым, но кажущимся по-грозному угрюмым и даже суровым – отличительная черта многих эмпатов, как защитный механизм. Однажды он сказал мне: “Чем более хмурым выглядишь, тем меньше лезут в душу”. Он общался с людьми, помогал им, часто страдал от метафорических и неметафорических ножей в спину, но быть добрым так и не перестал, только становился всё более замкнутым и всё чаще уходил гулять в лес в одиночестве. Боюсь, как бы он в итоге однажды совсем не ушёл в себя и в природу. Мы не та семья, в которой мать подтирает сыну сопли – ха! скорее даже наоборот… – и всё же я переживаю о нём так, как может только мать. Я живу без Маршала уже пятьдесят три года и до сих пор страдаю от этой потери. У Борея же с Софией, как мне кажется, всё было не так туго, как у меня с Маршалом, но их отношения продлились дольше… Естественно, он печален даже по истечении восьми лет, но его печаль всё равно тише моей по Маршалу. Мне теперь даже кажется, что сколько мне жить, столько и оставаться одинокой – никогда мне не встретить того, кто смог бы быть не просто равным мне, но даже сильнее меня, никогда больше не почувствовать себя слабой в сильных мужских руках, никогда не затрепетать от присутствия мужской энергетики в моём пространстве: смертные мужчины слабы, как тростинки – один мой щелчок, и весь их пыл обращается в пыль… Я смирилась. Хорошо, я принимаю себя монашкой, ладно. Но для Борея и для Кайи я не хочу такой участи – участи невольных одиночек, обделённых возможностью испытания счастья от прикосновений больше, чем просто небезразличного тебе существа. Поэтому я не была против Софии, хотя и не видела в ней лучшую из возможных кандидатур для Борея – она была “жестковатого” характера, что, впрочем, прекрасно объяснялось её “выживающим” образом жизни, – поэтому я переживаю о том, чтобы Борей однажды не остался один на один с собой… Как и бедняжка Кайя: она, в отличие от меня, грезит о любви, которую до сих пор ни разу не познала. Я перегорела, а она так ни разу и не зажглась – две крайности одного триллера под названием “Незаканчивающаяся Металлическая Жизнь”.

Из тяжёлых мыслей меня вырывает неожиданный треск. Взгляд сразу же выхватывает чёрные фигуры, появившиеся на противоположной части поля, на границе с лесом… Их очень много… Сначала кажется, что десятки, но, включив металлический слух, я распознаю сотни сердец! Это трапперы! Все вооружены и… Стреляют! Из пулемётов – очередью!

Я срываюсь с места и сразу же зарабатываю шок неожиданным падением – моя правая нога всё ещё прикована цепью к скале! Вот ведь! Где ключ?! Я ведь положила его здесь, совсем рядом, в траве… Я пытаюсь его найти, но ключ был не циркониевым, так что почувствовать его на расстоянии не получается, а зрение не выхватывает…

Я встаю и под свист пуль начинаю искать в траве, но ключа нет! Плевать на ключ! Я ведь Металл… Я срываюсь с места, но цепь не рвётся – хороша ловушка! Быть может, и смогла бы удержать Маршала, если бы мы только попробовали…

Стоит мне подумать о сыне, как я замечаю его: на металлической скорости он, в форме Маршала, бежит за Кайей! Это нехорошо… Это очень-очень нехорошо! В форме Маршала Борей не различает никого и способен нанести вред даже мне с Кайей! Однажды он едва не оторвал ей ногу, а меня чуть не размазал по земле…

Уже находясь на середине поля, Кайя начинает… Она начинает… Светиться тёплым светом… Совсем как в прошлый раз… Пули попадают в неё, как и в Борея, но она бежит не останавливаясь, спасаясь не столько от них, сколько от Маршала… Я чувствую её энергию и на каком-то животном уровне осознаю, что сейчас что-то безвозвратно “схлопнется”.

Прежде чем я успеваю хоть что-то предпринять, Кайя приближается ко мне впритык, одновременно с догнавшим её Маршалом… Сияние моей девочки слишком сильно́… Всё, что я успеваю подумать перед тем, как Кайя касается меня своей светящейся рукой, а Маршал касается её плеча: “Только не это! В прошлый раз всё закончилось дурно!”, – и вдруг вспышкой в моей голове звучит строчка, в прошлой жизни выбитая Рагнаром из Гриффина и периодически приходящая ко мне в беспокойные минуты: “Здесь, где единство со свободой цветут”...