Она шагнула вперёд, сквозь туман, ставя одну ногу перед другой, держась рукой за ошейник сенбернара. Туман становился всё гуще, клубился, свет и цифры растворялись в нём, по мере того, как он тоже исчезал. Появились очертания, и она услышала тихие звуки. Шепчущие голоса приближались. Леннон почувствовала что-то под собой. Мягкое кресло. Она чувствовала себя такой сонной, но в то же время бодрствующей. Её охватило глубокое чувство радости. Её сердце было так полно. Она сжала кулак. Ошейника больше не было. Но она была не одна.

Леннон почувствовала мягкость на своей щеке, смахнула слёзы и подняла тяжёлые веки. Эмброуз. Он стоял рядом и смотрел на неё. Выражение его лица было обеспокоенным, но в то же время обнадёживающим. Его взгляд остановился на её губах, а затем он улыбнулся, отражая то, что, должно быть, было её собственным выражением.

Девушка сглотнула, пытаясь найти свой голос.

— Привет, — сказал он. Его голос был таким нежным.

Эти проникновенные глаза. Она потерялась в этих глазах, как только встретила его. Какая-то часть её души узнала их. Возможно, она увидела не только его душу, но и свою собственную, отражённую в них. Леннон подняла руку и поднесла её к животу, где, как она уже знала, под кожей билось крошечное сердечко. Сын, которого она увидела на мгновение. Маленький мальчик с глазами, так похожими на глаза его отца.

ГЛАВА 37

Леннон потягивала кофе, глядя в окно гостиничного номера Эмброуза. Это была обычная комната по стандартам эконом-отеля, но для Леннон даже она выглядела привлекательной. Да, это был всего лишь номер, но он был удобным и безопасным. Она почувствовала благодарность за то, что Эмброуз пригласил её сюда, чтобы она смогла оправиться от пережитого, и всё «переварить». И хотя время, проведённое, так сказать, во чреве травмы, всё ещё давало о себе знать, Леннон уже чувствовала себя глубоко изменившейся. Это действительно изменило её жизнь и придало сил. И она ушла с миром и с пониманием, которые чувствовала, но всё ещё не могла объяснить. Возможно, никогда и не сможет. А может, на это потребуется время.

Самым шокирующим было то, что Леннон просидела в кресле доктора Суитона всего пять часов. Пять часов, которые показались ей целой жизнью. Другие проводили по два дня, а то и по семь. Но доктор решил, что ей нужно гораздо меньше. Не было необходимости приводить её на место событий, которые длились месяцами или годами, как это бывает с детьми, подвергшимися насилию, или с солдатами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. И уж точно не было необходимости везти Леннон на базу и заново перепрошивать центры привязанности и центральную нервную систему.

«У тебя уже образовались связи. Ты научилась любить и доверять. Нам не нужно перестраивать тебя», — сказал он. Он сказал это с улыбкой, но это заставило сердце Леннон ускориться, о чём свидетельствовал учащённый писк кардиомонитора, подключенного к её груди.

Эмброуз взглянул на него, сжал её руку, и сердце замедлилось. Страх сменился уверенностью. Это многое говорило о её доверии к Эмброузу, который согласился быть рядом с ней, как и две женщины, с которыми она познакомилась чуть ранее, и которые тоже прошли через этот процесс. Несмотря на это, Леннон хотела, чтобы видеозапись её лечения велась на её телефон, и, как только это было одобрено, она подписала формы согласия, а затем с готовностью приняла коктейль из галлюциногенов и седативных препаратов.

Она сделала глубокий вдох, а затем отпила немного горячего кофе, согревая ладони и посылая по телу очередную волну благодарности.

Дождь снаружи барабанил по тротуару, стекая струйками по стеклу, и всё вокруг было таким ясным и понятным. Она чувствовала себя самой собой, как никогда раньше. И эта чудесная, мерцающая надежда делала всё вокруг ярче. Она могла сравнить это состояние только с её детством, когда она наблюдала, как на палочке, которую держала её мать, рос мыльный пузырь. Её переполняло удивление, когда в меняющейся полупрозрачности появлялись маленькие радуги, а мама смеялась, когда пузырь отделялся от палочки и взмывал в небо.

Теперь Леннон мыслила, как взрослый человек, а не как ребёнок. Но лечение вернуло ей то чувство благоговения перед миром, которое было подавлено годами, страхами и прочими событиями, что преподносит жизнь. Она приняла себя. Она не знала, надолго ли это, или это остаточные эффекты тех наркотиков, которые всё ещё воздействуют на центры удовольствия в её сознании, но она держалась за это, пока могла. Это было напоминание о том, к чему она должна стремиться, даже если это продолжиться лишь мгновения.

Каково это — жить с безнадёжностью и болью каждый день своей жизни, а потом вдруг почувствовать такое?

То, что, должно быть, чувствовал Эмброуз.

От этой мысли ей захотелось заплакать.